Флаг на двоих
Зал Дворца пионеров пропах старым паркетом и валерьянкой. Знаете, этот специфический запах, когда пятьдесят детей одновременно пытаются не проиграть жизнь за доской? Ради, а по документам Радик (терпеть не мог это имя), поправил очки. Дужка постоянно соскальзывала. Его друг Борис — Борька — сидел за соседним столом. Борька был из тех, кто сначала ходит, а потом думает, но почему-то всегда выкручивался.
— Эй, Ради, — шепнул Борис, пока судья отвернулся к окну. — Если этот очкарик из третьей школы предложит ничью, не бери. У него руки трясутся, он «зевнет» фигуру через пять минут, вот увидишь.
Ради только кивнул. У самого в животе будто ежи возились. Турнир был серьезный. Победитель получал не просто грамоту в рамочке, а путевку в лагерь. Настоящий, с морем. А море Ради видел только на заставке компьютера.
Соперником Ради был не «очкарик», а тихий мальчик с холодным взглядом. Тот играл Лондонскую систему. Скучно, надежно, как бетонная стена. Ради ненавидел «Лондон». Это как пытаться разбить кирпич головой. Ты его бьешь, а он только крепчает.
Часы тикали. Этот звук в тишине зала казался грохотом молота. Клац-клац. Передал очередь хода. Клац-клац. Борис на соседнем столе уже вовсю «рубился». Слышно было, как он с грохотом ставит фигуры. Борька играл агрессивно, в духе старых мастеров, которые жертвовали ферзей ради сомнительной красоты.
«Так, соберись, — думал Ради. — Слон на f5, конь на d7. Нужно вскрыть центр, иначе он меня просто задушит».
Прошло два часа. Воздух в зале стал тяжелым. Некоторые ребята уже закончили партии и теперь кучковались в коридоре, обсуждая, кто кого «разнес». Борис тоже закончил. Он стоял за спиной Ради, и тот спиной чувствовал его напряжение. По правилам подсказывать нельзя, даже смотреть пристально не стоит, но Борис дышал так громко, что Ради понял: ситуация на доске — пожар.
И правда. У Ради не хватало пешки, а его ладья была заперта на краю поля. Соперник сидел неподвижно, как сфинкс. У него на часах было еще десять минут. У Ради — две.
«Цейтнот, — пронеслось в голове. — Это конец».
— Время, — тихо буркнул соперник, кивнув на циферблат.
В этот момент Ради сделал ход, который Борис потом назовет «безумием чистой воды». Он не стал защищать ладью. Он двинул пешку вперед, подставляя короля под шах. Соперник замер. Его идеальный алгоритм дал сбой. Зачем отдавать фигуру, когда можно сдаться?
В зале стало тихо-тихо. Даже судья подошел поближе.
Соперник Ради начал думать. Пять минут, семь... Он искал подвох. Он был уверен, что это ловушка, хитрая комбинация, которую он не видит. Но это была не комбинация. Это был риск. Чистый человеческий авось.
Когда на часах соперника осталась минута, он занервничал. Пальцы потянулись к коню, задрожали. Он схватил фигуру, переставил... и тут же понял, что совершил ошибку. Смертельную. Ради тут же вцепился в своего слона.
— Шах и мат, — голос Ради сорвался на писк.
Борька за спиной так громко выдохнул, что сдул со стола бланки записи. Соперник сидел красный, глядя на доску. Его бетонная стена рухнула из-за одной маленькой пешки.
Позже, на крыльце, Борис протянул Ради половину шоколадки.
— Ну ты и псих, — хохотнул он. — Я думал, ты сознание потеряешь. Ход королем — это же вообще за гранью.
— Я просто почувствовал, что он боится, — ответил Ради, жадно кусая шоколад. — Он играл как машина. А машины не знают, что делать, когда правила ломаются.
— Ладно, гроссмейстер, — Борис хлопнул друга по плечу. — Море ждет. Только там чур в шахматы не играть. А то я тебя знаю, ты и дельфинов заставишь позиции разбирать.
Они пошли в сторону остановки. Два шахматиста, один — расчетливый и тихий, другой — шумный и смелый. А над городом зажигались фонари, похожие на светлые и темные клетки бесконечной доски, где каждый следующий ход — всегда тайна.