Поезд тронулся в четверг, в шестнадцать сорок две, с опозданием на девять минут. Галина это запомнила, потому что дважды сверилась с расписанием и один раз с телефоном.
Купе пахло чужой едой и нагретым пластиком. Галина села к окну, положила папку с документами на колени и расстегнула верхнюю пуговицу плаща. Плащ она не сняла. Ехать предстояло четырнадцать часов, а потом такси до риелтора, подписание, осмотр квартиры покупателями и обратный поезд в воскресенье.
В соседнем купе кто-то засмеялся. Девичий голос, высокий, со сбивчивым выдохом на конце.
Галина достала из папки копию свидетельства о собственности. Три комнаты, сорок шесть квадратов, пятый этаж без лифта, окна во двор. Восемь месяцев стояла пустая. Брат сказал по телефону: продавай, мне не нужно. А мать ничего сказать не могла, потому что её не стало прошлой зимой, двадцать третьего января, в пятницу.
Папку Галина готовила две недели. Все бумаги были в прозрачных файлах, подписаны маркером по верхнему краю. Она работала бухгалтером двадцать два года и привыкла, что порядок в документах спасает от лишних разговоров.
***
Проводница принесла бельё. За стенкой купе слышалось шуршание, потом стук откидной полки и снова тот голос:
- Дед, а тут правда речка есть?
Мужской голос ответил не сразу. Будто подбирал слова, хотя фраза получилась простая:
- Есть. Но купаться там давно не стоит.
- Почему?
- Мелко стало. Песок нанесло. Раньше мы с берега прыгали, а сейчас по колено.
Галина расстелила простыню, подоткнула углы. За стеной продолжали разговаривать. Дед рассказывал про реку, про мост, про магазин на углу, где продавали мороженое в вафельных стаканчиках. Внучка перебивала, он не раздражался. Голос у него был ровный, негромкий, с такой интонацией, какая бывает у людей, привыкших говорить с теми, кто не торопит.
Галина убрала папку в сумку и легла. Вагон покачивался. Колёса стучали с перебоем через каждые три-четыре удара, и этот ритм она знала с детства. Тот же маршрут. Та же ветка. Она ездила по ней каждое лето до четырнадцати лет, потом всё реже, потом вообще перестала.
***
Утром Галина вышла в коридор. Окно было приоткрыто, тянуло прохладой и чем-то травянистым. Уже мелькали дачные участки, заборы из профнастила, бельё на верёвках.
У окна стоял мужчина лет семидесяти с лишним. Невысокий, с короткой стрижкой, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел за окно так, как смотрят на знакомую дорогу, когда проверяют, не изменилось ли что-нибудь с прошлого раза.
- Доброе утро, - сказала Галина.
Он чуть повернул голову.
- Доброе.
Рядом с ним появилась девушка лет шестнадцати, может, семнадцати. Светлые волосы собраны в хвост, на ногах кроссовки, которые она не зашнуровала до конца. Она прижалась плечом к деду и посмотрела за окно.
- Это уже оно?
- Нет ещё. Через станцию.
Галина вернулась в купе, села на полку и нащупала в боковом кармане сумки телефон. Четыре пропущенных от риелтора. Она перезвонила, уточнила время, записала адрес кафе для встречи. Всё коротко, по делу. Потом открыла контакт брата. Палец завис над кнопкой вызова. Она убрала телефон.
***
Галина пила чай из стакана в подстаканнике. В коридоре было тихо. Из соседнего купе доносились обрывки разговора, то внятнее, то глуше, в зависимости от того, кто из них двоих стоял ближе к перегородке.
- А мама тут жила до какого возраста?
- До восемнадцати. И потом ещё два года работала в библиотеке, пока не уехала учиться.
- Она любила этот город?
Дед не ответил сразу. Галина услышала звук, похожий на щелчок замка или застёжки, потом:
- Она не хотела уезжать. Стояла на перроне и не двигалась. Я её за руку завёл в вагон. Вот так, за руку.
Галина поставила стакан на столик. Подстаканник был горячим, и она обожгла средний палец. Но не убрала руку, а задержала, будто проверяя, насколько терпимо.
Мать тоже не хотела уезжать из этого города. Галина это знала, хотя мать об этом не говорила. Знала по тому, как мать перебирала фотографии в альбоме, который лежал на верхней полке шкафа. Не рассматривала, а перебирала, как перебирают чётки. Быстро, привычно, не задерживаясь ни на одной.
Брат, когда они разбирали квартиру в феврале, нашёл этот альбом и сунул в мусорный мешок. Галина вытащила. Не из-за чувств, а потому что показалось неправильным. Она положила альбом в сумку и забыла про него. Он лежал дома, в ящике стола, под счетами за электричество.
***
Поезд замедлился. За окном проплыла платформа с выцветшей вывеской, потом кусок забора, потом привокзальная площадь с тополями. Тополя выросли. Раньше они были вровень со вторым этажом станционного здания. Сейчас макушки доставали до крыши.
Галина стала собирать вещи. Папка, сумка, плащ. Всё компактно, всё под рукой.
В коридоре дед помогал внучке надеть рюкзак. Рюкзак был большой, ярко-жёлтый, с какой-то надписью на английском. Дед поправил лямку на её плече и сказал:
- Осторожнее на ступеньках.
- Дед, я не маленькая.
- Я не про ступеньки. Я про рюкзак. Он тяжёлый.
Внучка закатила глаза, но улыбнулась. А он, поправляя ей лямку, застегнул верхнюю пуговицу на своей рубашке. Машинально, одной рукой, глядя при этом не на себя, а на неё.
Галина отвернулась.
Этот жест. Мать делала то же самое. Застёгивала на себе верхнюю пуговицу всякий раз, когда выходила кого-то провожать. Зимой, летом, в любую погоду. Как будто готовилась к чему-то, хотя никуда не шла.
***
На перроне пахло нагретыми шпалами и пылью. Галина спустилась, поставила сумку рядом с ногами. Риелтор ждал через двадцать минут. Такси она вызвала ещё в поезде.
Дед с внучкой вышли из соседнего вагона. Девушка вертела головой, разглядывая площадь, словно пыталась совместить рассказы деда с тем, что видела. Дед стоял чуть позади, сцепив руки за спиной, и не торопил.
- Вон та улица? - спросила внучка. - Где мама гуляла?
- Та, - ответил он. - Но тогда там ещё не было аптеки. На её месте стояла будка с квасом.
Внучка достала телефон и сфотографировала улицу. Потом повернулась к деду и сфотографировала его. Он не позировал. Он стоял и смотрел на привокзальные тополя.
Галина открыла сумку. Проверяла документы. Свидетельство, копия паспорта, договор задатка, доверенность от брата. Всё на месте. Между файлами с доверенностью и справкой из БТИ лежала фотография.
Она её не клала. Точнее, не помнила, когда положила. Снимок был небольшой, с загнутым углом. Мать стояла у подъезда, молодая, в лёгком платье, и придерживала рукой створку двери. Двор за её спиной был залит солнцем. На скамейке сидел кто-то, лица не разобрать. А мать смотрела прямо в камеру и не улыбалась. Не потому что грустила. Она просто стояла и была здесь, в этом дворе, у этого подъезда, и ни о чём не думала, кроме того, что происходит прямо сейчас.
Галина перевернула фотографию. На обороте ничего не было написано.
Дед с внучкой ушли. Внучка взяла его под руку на ступеньках, и Галина видела, как он чуть наклонился к ней, что-то показывая рукой в сторону длинного здания через дорогу. Бывшая библиотека. Сейчас там был магазин стройматериалов.
***
Такси подъехало. Водитель вышел, забрал сумку. Галина села на заднее сиденье.
- На Советскую, пятнадцать?
- Да.
Машина тронулась. За окном промелькнула площадь, тополя, поворот на знакомую улицу. Магазин на углу стал другим, но козырёк остался тот же. Галина узнала его по ржавой полосе вдоль края.
Телефон зазвонил. Риелтор уточнял, через сколько она будет.
- Через семь минут.
Положила трубку. Потом достала фотографию из папки, посмотрела ещё раз. Двор, подъезд, мать в платье, солнце. Это был тот самый двор на Советской. Тот самый подъезд, третий от угла.
Она поехала продавать эту квартиру. Мать стояла в этом дворе и придерживала дверь, которая, если Галина правильно помнила, закрывалась со стуком, если не придержать.
Машина остановилась. Водитель заглушил мотор.
Галина не вышла. Сидела и смотрела на снимок. Справа от подъезда росла берёза. Она помнила эту берёзу. В детстве кора на ней шелушилась крупными кусками, и Галина отдирала их, сворачивала в трубки, складывала в коробку из-под обуви. Коробка стояла под кроватью. Зачем ей была нужна кора, она не помнила. Зачем-то была нужна.
- Мы приехали, - сказал водитель.
- Подождите, - сказала Галина.
Она набрала брата. Он снял после пятого гудка.
- Лёш, ты точно не хочешь приехать?
- Зачем?
Она помолчала. В трубке было слышно, как брат жуёт.
- Может, не будем пока продавать.
- Галь, мы уже всё обговорили.
- Я знаю. Я просто хочу зайти туда сначала. Одна.
Брат замолчал. Потом сказал:
- Ну зайди.
Галина убрала телефон. Открыла дверь машины. На секунду задержалась, посмотрела на фасад дома. Пятый этаж, третьи окна слева. Занавесок не было. За стеклом темнело пустое пространство.
Она вышла, забрала сумку, расплатилась. И пошла не к кафе, где ждал риелтор, а к подъезду.
Берёза выросла. Кора не шелушилась. Дверь подъезда была другой, железной, с домофоном. Галина не знала код.
Она постояла. Потом набрала риелтора и сказала, что задержится на час. Потом позвонила брату ещё раз.
- Лёш, ты не помнишь, у мамы были ключи от квартиры с собой, когда... когда мы её забирали?
- Нет. Ключи потом дядя Толя из ЖЭКа отдал.
- У тебя они?
- У тебя. Ты сама их взяла.
Галина проверила боковой карман сумки. Под телефоном, под зарядкой, под пачкой салфеток лежали два ключа на колечке с пластиковым брелоком. Брелок был в форме рыбки. Жёлтая рыбка с красным хвостом. Мать купила его в каком-то ларьке лет двадцать назад. Хвост треснул пополам, но держался.
Галина сжала ключи в ладони. Металл был холодный.
К подъезду подошла женщина с пакетами и набрала код. Галина зашла следом. В подъезде пахло краской и старой побелкой. Лифта не было. Пять этажей пешком.
На третьем пролёте она остановилась, перевела дыхание. Из-за двери на площадке играло радио. Та же частота, что мать слушала по утрам, когда жарила яичницу. Или другая, похожая. Галина не была уверена.
На пятом этаже она вставила ключ в замок. Повернула. Дверь открылась без скрипа.
В квартире было пусто. Обои на стенах потемнели, в углу отклеились. Пол был чистый. Кто-то подметал перед тем, как уйти. Брат, наверное. Или соседи.
Галина прошла в комнату. Окно выходило во двор. Берёза стояла прямо перед окном, на уровне глаз. Ветки касались стекла, и на подоконнике лежали два сухих листа.
Она достала фотографию и положила её на подоконник рядом с листьями. Мать смотрела прямо. Тот же двор, вид снизу. Та же берёза, только маленькая.
Галина села на пол, прислонившись спиной к стене. Плащ мялся, она это чувствовала, но не встала.
За окном кто-то позвал ребёнка по имени. Голос был женский, негромкий, без раздражения. Ребёнок ответил что-то невнятное и засмеялся. Двор жил так, будто за восемь месяцев ничего не произошло.
Телефон показывал сообщение от риелтора. Галина прочитала и не ответила. Положила телефон рядом с собой экраном вниз.
Через двадцать минут она встала, отряхнула плащ, забрала фотографию с подоконника, сунула обратно в папку и вышла из квартиры. Дверь заперла. Ключи не положила в сумку, а оставила в кармане плаща, где рука могла их нащупать.
На улице она набрала риелтору.
- Валерий Николаевич, добрый день. Я подойду, но хочу кое-что обсудить.
- Слушаю.
- Я пока не готова подписывать. Мне нужна неделя.
Он помолчал. Потом спросил стандартное про покупателей, про задаток, про сроки. Галина слушала, отвечала коротко, но не уступала.
Потом положила трубку и пошла по Советской в сторону реки. Где-то за два квартала, если она правильно помнила, стоял мост. Тот, про который дед рассказывал внучке. Или другой, она уже путала.
Но ей хотелось проверить.