Врач закрыла за собой дверь. В коридоре задержался запах спирта и осенней улицы, и Галина несколько секунд просто стояла, будто что-то выключили.
В точности так же пахло в поликлинике на Садовой, куда Нина привела её в первый раз. Гале тогда было шесть лет.
Нина торговала цветами на рынке. Руки у неё были в порезах от стеблей, зимой, красные, обветренные. Она никогда не жаловалась. Только в тот раз, когда к ней пришла молодая участковый врач в чистом халате, Нина весь обратный путь молчала. А дома вдруг сказала:
— Вот увидишь, Галь. Будет у тебя такая же профессия. И руки такие же. Мягкие. Не как у меня.
— Хорошо, мам, — сказала Галя.
— Хорошо, — повторила Нина. И больше в тот вечер не проронила ни слова.
В девятом классе Галя провалила зачёт по химии. Нина нашла репетитора, платила за занятия, и Серёже в ту осень не купили ни одной новой рубашки к школе. Галя зубрила учебник Рудзитиса ночами и так ничего в химии и не поняла. По дому всё делали братья. Серёжа иногда возмущался, шёл к Тимуру.
— Тим, это несправедливо же.
— Знаю, — отвечал тот. — Так бывает.
По конкурсу Галя не прошла. Нина в тот же вечер позвонила в ломбард, узнала цену. Серьги с маленькими янтарями, бабушкины, она не снимала их даже когда мылась, сдала через два дня.
— Мам, не надо, — сказала тогда Галя.
— Надо, — коротко ответила Нина. — Учись.
На платном Галя продержалась год. Отчислили после зимней сессии.
Полгода она разгружала товар в магазине у вокзала. Потом Тимур устроил её к знакомому, Ефиму Ивановичу, в кожевенную мастерскую в подвале на Мельничной. Старый мастер посмотрел на неё без особой радости.
— Не женское дело. Кожа ошибок не прощает.
— Я понимаю, — сказала Галя.
— Вряд ли, — сказал Ефим Иванович. — Но смотри.
Галя смотрела. Год убирала стружку и держала кожу, пока он резал. На второй год кроила сама. Руки стали жёсткими, с занозами под ногтями. Ничего похожего на те мягкие руки из маминой мечты.
Когда она рассказала об этом Нине, та долго молчала.
— Галь. Это же... кожа. Изделия.
— Да.
— Ты могла бы восстановиться в институте. Тим обещал помочь с деньгами.
— Мам. Не надо этого.
С тех пор разговоры между ними стали короче. Не ссоры, просто тишина, которая прижилась сама по себе. Нина смотрела на дочерины руки и не говорила ничего. Галя видела этот взгляд. Объяснять ничего не пыталась.
Три года назад Нина слегла. Давление, слабость, что-то ещё, врачи выписали несколько таблеток и велели лежать. Галя взяла отпуск и переехала к ней на Строительную. Каждый вечер мазала маме руки кремом, заказала на маркетплейсе что-то дорогое, с витаминами, в серебристом флаконе. Нина не спрашивала откуда.
В тот день вызвали скорую. Давление с утра скакало, и Тимур написал в телеграм: «Может, скорую?», Галя уже вызывала.
Врач пришла молодая, в куртке с жёлтым крестом. Померила давление, записала что-то, убрала тонометр в сумку. Уходя, задержалась у порога.
— Нина Степановна, вы кремом пользуетесь хорошим. Руки такие нежные — редко такое встретишь.
Нина посмотрела на свои руки. Потом на Галю.
И заплакала.
Галя не успела ничего сказать. Только пересела к ней на кровать. Сидели рядом, молча обе. За окном слышно было, как уехала машина скорой. Потом Нина что-то произнесла тихо, Галя не сразу разобрала. Потом разобрала.
Простили друг друга без объяснений — поздно, но всё-таки простили.
А вы простили бы маме, что выбрала за вас, и долго не отпускала выбирать самой? Если эта история зацепила, подпишитесь: таких случаев здесь много, разных и настоящих.