Андрей Васильевич отложил планшет на край стола и снял очки. За тонкой стенкой соседка-пенсионерка снова включила телевизор на полную громкость — там, судя по позывным, шла программа «Жить здорово!». Говорили о вреде сахарозаменителей.
— Ты это сейчас к чему, Максим?
Максим не повернулся. Он стоял у окна их съемной однушки на девятом этаже, спиной к отцу, и смотрел, как в сумерках зажигаются окна в новостройке напротив.
Огромной, двадцатипятиэтажной, с подземным паркингом и фитнес-клубом на первом этаже.
Там, внутри этих теплых квадратов, наверняка жили люди, у которых все было правильно.
У которых родители не снимали квартиру на окраине, не ездили на старой «Логане» и не произносили за ужином слово «пока повременим».
— К тому, что мне двадцать три, — голос Максима звучал глухо, словно он говорил в подушку. — У Сереги Барсукова родители купили двушку на «Соколе». У Ленки Краснопольской — студию в центре. Ты представляешь, что сейчас происходит на рынке? Ипотека под двадцать восемь процентов, а они просто взяли и купили. Потому что у родителей были деньги.
Андрей Васильевич вздохнул и потер переносицу. Сорок семь лет, инженер-прочнист на авиационном заводе.
Зарплата — стабильная, но не растущая уже третий год. Жена, Елена, работает старшей медсестрой в поликлинике.
Вместе они откладывали на первый взнос для Максима шесть лет с того самого момента, как сын перевелся на второй курс.
Но инфляция бежала быстрее, чем они копили. Сначала откладывали на однушку в спальнике, потом — только на студию, потом с ужасом поняли, что накопленного даже на первоначальный взнос не хватает, потому что цены выросли вдвое.
— Макс, — Андрей Васильевич поднялся, подошел к сыну и положил руку на плечо. Тот дернулся, но не сбросил. — Мы с мамой… мы хотим, чтобы у тебя все было. Ты же знаешь. Но сейчас объективно…
— Все твои «объективно» я слышу с восемнадцати лет, — Максим резко развернулся. — Сначала говорили: закончи школу, потом — закончи вуз, потом — найди нормальную работу. Я нашел и работаю в «Интеграле» тестировщиком, получаю восемьдесят тысяч. Ты знаешь, сколько аренда в Москве? Сорок пять эту халупу. Плюс коммуналка, плюс еда, плюс проезд. Я откладываю тысяч по десять. По твоим расчетам, когда я накоплю на квартиру? К пенсии?
— Мы копим тебе, — тихо сказал Андрей Васильевич.
— Ага. Копите. Шесть лет копили. Я знаю, сколько вы отложили. Два миллиона двести. Ты в курсе, что сейчас студия в ипотеку требует три-четыре как первый взнос? А студия стоит десять-одиннадцать. И это в каком-нибудь Люберцах, откуда до работы два часа, — Максим прошелся по комнате, задев стул. — И знаешь, что самое обидное? Мне не нужен пентхаус! Мне нужно просто чувствовать, что я не чужой. Что вы не смотрите на меня как на обузу, которую надо обеспечить жильем.
— Обузу? — Андрей Васильевич опешил. — Сын, ты что? Ты для нас…
— Я знаю, что вы говорите за моей спиной, — перебил Максим. — Мама — бабушке по телефону. «Максим наш не пристроен, не устроен, живет как бродяга, а мы уже не молодые, как ему поможем…»
— Это не так.
— А как? Как?! — голос Максима сорвался. Он отвернулся к окну, провел ладонью по лицу. — Просто скажи мне правду. Вам все равно, да? Вы меня вырастили — и хватит. Дальше — сам. Как цветочек в горшке, который вынесли на мороз.
В прихожей щелкнул замок. Вошла Елена, мать, с двумя тяжелыми сумками из «Пятерочки». Увидела напряженные спины мужчин и замерла на пороге.
— У нас что-то случилось?
Никто не ответил. Елена поставила сумки на пол, сняла пальто и прошла на кухню.
Оттуда донесся звук открываемого холодильника, звон бутылок с кефиром. Потом она выглянула в проход.
— Садитесь ужинать. Максим, я борщ вчерашний разогрею, хочешь со сметаной?
Максим молча прошел на кухню и сел, не глядя на мать. Андрей Васильевич задержался в комнате — постоял, собираясь с мыслями, надел очки, взял планшет — но не глядя положил обратно и тоже пошел на кухню.
Они сели за маленький стол, на котором едва помещались три тарелки и салатница с солеными помидорами.
За соседней стенкой «Жить здорово!» закончилось, начался какой-то сериал. Там женщина в белом халате говорила мужчине в свитере: «Вы не имеете права! Это моя жизнь!»
— Так что стряслось? — спросила Елена, разливая борщ по тарелкам.
— Ничего, — буркнул Максим.
— Андрей?
Андрей Васильевич помешал ложкой в тарелке, не поднимая глаз.
— Максим считает, что мы… безразличны к его будущему.
— Что?! — Елена положила половник, села. — Это ты сейчас о чем? Максим?
— О том, что все родители нормальные своим детям жилье покупают, — ответил сын с набитым ртом. — А я снимаю конуру. Мне стыдно друзей пригласить, и девушку я не могу привести — потому что некуда. Потому что у вас нет денег, у меня нет денег.
— Так ты Свету привел бы, — тихо сказала Елена. — Я бы ушла на смену, папа бы в комнате посидел…
— Мам, ну что ты не понимаешь? — Максим отодвинул тарелку. — Мне не пятнадцать. Мне двадцать три. Я не хочу приводить девушку в вашу квартиру, где из мебели — продавленный диван и телевизор двадцати дюймов. Я хочу нормально жить, как все. У Краснопольской Ленки квартира, мебель, ремонт, она на своей кухне кофе пьет и в окно смотрит. И при этом она вообще не работает! Она просто родилась у правильных родителей.
Андрей Васильевич медленно прожевал кусок хлеба и положил ложку.
— Знаешь, Максим, а ведь Краснопольская — твоя тетя — тоже не работала. В девяностые ее отец — твой дед — с дружками крышувал на рынке. А в двухтысячные открыл сеть ларьков. А потом ларьки в магазины переросли. А потом он умер, и все ушло дочке. И теперь у тебя есть моральное право считать деда лучше меня? Потому что он не инженер, а человек, который бензин продавал из канистр в девяносто втором?
— Пап, я не про деда.
— А я про деда. Я про то, что ты сравниваешь нашу жизнь с какой-то картинкой. У твоей Ленки, между прочий, папа в прошлом году из дома ушел, она с матерью судится за ту самую студию. Ты знаешь это? Нет, ты знаешь только, что у неё есть квартира. А есть ли у неё семья, которой не всё равно?
— Не надо манипулировать, — Максим скрестил руки на груди. — Я прошу нормальных условий. Мои ровесники живут в своих квартирах. Мои ровесники путешествуют, а я каждый месяц переживаю, хватит ли зарплаты до аванса. Мои ровесники строят планы, а я… а я с вами.
— С нами — это плохо? — спросила Елена, и голос у нее дрогнул.
Максим посмотрел на мать — на её усталые руки с набухшими венами, на седые пряди, которые она каждый месяц закрашивала, но которые упрямо проступали уже через неделю, на дешевую кофту из прошлогодней коллекции «Остина», и осекся.
Он хотел сказать что-то едкое, но не сказал, а встал, взял тарелку и отнес в мойку. За спиной повисла тишина.
Андрей Васильевич вышел на балкон. На улице моросило — тихий октябрьский дождь, который в Москве может идти неделями.
Он закурил, выдохнул дым в сырость и посмотрел вниз. Двор-колодец, детская площадка с поломанными качелями и гаражи-ракушки.
Он думал о том, что действительно хотел для сына лучшего. В девяностые, когда Максим родился, они с Еленой жили в общежитии в Мытищах, в комнате на шесть квадратов.
Спали вповалку на одном матрасе, варили макароны на общей кухне, где какие-то пьяные мужики постоянно дрались.
Потом, в двухтысячных, когда завод начал платить хоть какие-то деньги, они переехали в эту однушку — кооперативную, по договору найма и надеялись, что когда-нибудь у них появится своё.
И он, Андрей Васильевич, старый инженер, который мог бы уехать в Германию еще в 2008-м, когда звали, — остался, потому что мать болела, потому что боялась чужой страны.
А теперь он сидит на балконе квартиры, курит украдкой и думает, как сказать сыну, что он его любит. Что всё, что они делают, — делают ради него. Что два миллиона двести накопленных — это годы отложенной жизни.
Он вернулся в комнату. Максим сидел на диване, натянув капюшон серого худи, с телефоном в руках.
Пальцы быстро бегали по экрану. Вот Сергей Барсуков выложил фото новой квартиры — белые стены, ламинат и на подоконнике фикус.
Подпись: «Наконец-то своё гнездо. Спасибо родителям!» Ленка Краснопольская выложила сторис: чашка капучино на фоне панорамы города.
Максим пролистывал, и лицо его становилось всё более каменным. Андрей Васильевич сел рядом.
— Максим. Давай поговорим спокойно.
— О чем? — не поднимая головы, спросил он.
— О деньгах. О квартире. И о том, что ты для нас значишь.
— Я и так знаю, что значу. Объект инвестиций, который не оправдал ожиданий.
— Закрой, пожалуйста, телефон, — мягко, но твердо сказал отец.
Максим поднял голову, удивленный тоном. Андрей Васильевич редко говорил так.
Он вообще был человеком негромким, привыкшим решать проблемы, а не обсуждать их.
— Ты знаешь, что мы с мамой откладываем тебе уже шесть лет?
— Два миллиона двести. Да. Я знаю. Спасибо. Но это…
— Это почти треть студии в области, — перебил отец. — Да, не половина. Да, ипотека всё равно будет. Но мы с тобой можем сделать так. Мы отдаем тебе эти деньги. Ты добавляешь свои накопления — у тебя, я знаю, есть около четырехсот тысяч? — и мы берем ипотеку на оставшееся. Ты платишь сам. Мы помогаем, если сможем. Нет — не обижайся.
Максим отложил телефон.
— Ты серьезно?
— Да.
Максим молчал. Он смотрел на отца, на мать, и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается.
Ему вдруг стало стыдно за свои слова про безразличие. За Ленку с её студией. За то, что он так хотел быть «как все», что перестал видеть тех, кто смотрел на него с любовью все эти двадцать три года.
— Пап… — начал он и запнулся. — А если я не справлюсь с ипотекой? Если потеряю работу?
— Не потеряешь, — сказал отец. — А если потеряешь — мы рядом. Домой же мы тебя пустим.
Максим рассмеялся — нервно, неожиданно для самого себя. Смех вышел сдавленным, похожим на всхлип. Он замотал головой и снял капюшон.
— Боже, какие вы… какие же вы дураки, — сказал Максим и сам испугался своих слов. — Нет, не дураки. Я дурак. Пап, мам, простите. Я правда… я не хотел. Просто завидно стало. Смотреть на всех этих… с квартирами. А вам, получается, я всё это говорил, а вы мне все годы отдавали.
Он замолчал. Елена подошла, села с другой стороны и взяла его руку. Андрей Васильевич, помедлив, положил ладонь сыну на затылок, как в детстве.
— Дурак, — подтвердил он беззлобно. — Но наш. И квартира будет. Не сразу и не как у Барсукова, но будет. А не будет — сами построим.
Они сидели так несколько минут — молча, втроем, на продавленном диване под звуки чужого сериала за стеной. Максим первым нарушил молчание.
— Значит, ипотека?
— Посчитаем, — сказал Андрей Васильевич. — Завтра. На свежую голову.
— Завтра я выходная, — добавила Елена. — Поедем, посмотрим варианты в Некрасовке? Там цены еще ничего.
— Поедем, — кивнул Максим.
Он взял телефон и открыл приложение банка. Мужчина посмотрел на баланс своей карты — четыреста тридцать две тысячи.
За окном всё так же моросило. В новостройке напротив загорались всё новые окна.
Максим посмотрел на отца. Тот устало тер глаза под очками — весь день на ногах, послезавтра ночная смена.
Максим стыдливо опустил глаза, вспомнив, как отчитывал родителей за то, что они до сих пор не купили ему квартиру.