В последний день 1951 года Максим Литвинов дописал письмо Сталину. Положил ручку. Закрыл глаза.
«Я умираю с ясным сознанием, что сделал всё, что было в моих силах, для нашей любимой страны», — вывел он в финальных строках. Красивые слова. Почти официальные. Те самые, которые умеют писать люди, прожившие долгую жизнь рядом с властью, способной уничтожить в любой момент.
Жена спросила его незадолго до конца: не разочаровался ли он в своих идеалах?
Он помолчал. Потом сказал: «Знаешь, как бывает — влюбляешься в молодую и прекрасную девушку и живёшь с ней. Проходит время, и она становится злобной старухой. Но деваться некуда». И добавил — это не о тебе.
Она засмеялась. Он — нет.
Это, пожалуй, самая честная эпитафия советской системе из всех, что когда-либо произносились в её адрес. И то, что её произнёс человек, который сам был частью этой системы на протяжении трёх десятилетий — делает её вдвойне горькой.
История Максима Литвинова — это история о том, как порядочность в эпоху людоедов становится не добродетелью, а странной формой защиты. Человека не трогают не потому, что уважают. А потому что он — слишком очевидный свидетель. Слишком известный на Западе. Слишком неудобный труп.
Меер-Генох Моисеевич Валлах родился в июле 1876 года в Белостоке — тогда это была Гродненская губерния Российской империи, сегодня северо-восток Польши. Семья еврейского торговца, реальное училище, пять лет армейской службы вольноопределяющимся.
Биография как биография. Ничего, что предвещало бы блестящую дипломатическую карьеру.
После армии — работа управляющим на сахарном заводе в Киеве. Приличный заработок, приличная жизнь. И вдруг — социал-демократы. В 1898 году молодой управляющий вступает в Российскую социал-демократическую рабочую партию. Почему? Это один из тех вопросов, на которые архивы не дают ответа. Идеализм? Скука? Подлинная вера в справедливость?
Скорее всего — всё сразу.
Вместе с товарищами он наладил подпольную типографию в Киеве, печатали листовки, распространяли среди рабочих. Полиция вычислила их быстро. В 1901 году Валлах оказался в Лукьяновской тюрьме.
Через год — побег. Швейцария. Там уже ждали товарищи во главе с Владимировым Ульяновым, известным под псевдонимом Ленин.
Именно в эмиграции бывший заводской управляющий получил псевдоним, ставший именем: Максим Литвинов. И именно там проявился его главный талант — безупречная надёжность. Любое поручение, любой сложности, в срок, без ошибок. В мире, где всё держалось на конспирации и взаимном недоверии, это ценилось дороже красноречия.
Очередное задание — Франция. Предательство. Арест. Но не тюрьма — высылка в Англию.
Так началось его десятилетие в Лондоне.
В Лондоне он был никем. Партийный эмигрант без гражданства, без официального статуса. Но именно там произошло то, что перевернуло всю его личную историю.
Айви Лоу — молодая британская писательница, образованная, увлечённая русской литературой. Они познакомились в интеллектуальных кругах, которые тогда охотно принимали у себя эмигрантов самого разного толка.
Литвинов не был красавцем. Коренастый, немного тяжеловесный, с лицом человека, привыкшего скрывать мысли. Но Айви влюбилась — в ум, в манеры, в ту особую точность суждений, которая бывает у людей, познавших и тюрьму, и подполье, и вынужденную эмиграцию.
Они поженились. Она стала гражданкой России, он — человеком с биографией.
Революция 1917 года застала Литвинова в Лондоне. Для него это было не потрясение, а то, чего он ждал двадцать лет.
Как «старый» большевик — то есть человек с дореволюционным партийным стажем — он немедленно занял привилегированное положение. Молодая советская республика назначила его неофициальным представителем в Великобритании. Он знал язык. Знал страну. Знал, как разговаривать с людьми, которые тебя не уважают, но вынуждены слушать.
В августе 1918 года в Москве был арестован британский дипломат Роберт Локкарт — глава специальной миссии, обвинённый в организации антисоветского заговора. Уже 6 сентября в Лондоне арестовали Литвинова. Формально — за шпионаж в пользу России.
Через месяц их обменяли.
Это был первый в советской истории дипломатический обмен. Литвинов вернулся в Москву уже не подпольщиком, а фигурой с международным весом.
Следующие двадцать лет он строил то, что в тогдашней риторике называлось «прорывом дипломатической блокады».
С 1928 года — сначала как исполняющий обязанности, затем с 1930-го официально — он возглавлял Народный комиссариат иностранных дел. Это было время, когда большинство стран мира отказывались иметь официальные отношения с советским государством.
Литвинов менял это по одной стране за раз.
Он добился признания СССР Соединёнными Штатами в 1933 году — после шестнадцати лет взаимного игнорирования. Вёл переговоры с десятками правительств. Выступал на трибуне Лиги Наций — международной организации, которую он сам в частных разговорах именовал «недоношенной ООН» — с речами о коллективной безопасности, которые потом цитировали в учебниках.
Его коллеги по партии прозвали его «революционером в смокинге».
В этом была и ирония, и признание. Среди серой массы партийных функционеров, привыкших к кожаным тужуркам и прямолинейным формулировкам, Литвинов выделялся интеллигентностью, тонкостью, способностью слышать собеседника. Западные дипломаты, имевшие с ним дело, часто отмечали: этот человек умеет разговаривать.
Но умение разговаривать — опасное качество в государстве, которое предпочитало диктовать.
В 1939 году Европа стояла перед выбором: можно ли договориться с Гитлером или нет. Литвинов отвечал однозначно: нет. Он был ярым противником любого сближения с нацистской Германией и открыто говорил об этом. Сотрудничество с Третьим рейхом он считал не просто ошибкой — катастрофой.
В мае 1939 года его отстранили от должности.
Новым наркомом стал Вячеслав Молотов. Уже в августе того же года он подписал пакт о ненападении с Риббентропом. Пакт, который вошёл в историю под именами обоих подписантов.
Литвинов в это время ждал.
Многие его коллеги и подчинённые, сотрудники наркомата, с которыми он работал годами, были арестованы в рамках кампании по «очистке» дипломатического ведомства от «враждебных элементов». Система планомерно уничтожала тех, кто слишком много знал о западных партнёрах и слишком долго с ними общался.
Литвинова не тронули.
Это было настолько очевидным исключением, что породило волну слухов и версий, которые не утихают до сих пор. Одна из них — что именно Литвинов в 1917 году обеспечил переправку в Россию группы британских агентов под видом «революционеров». Что именно за эту услугу английская разведка гарантировала ему негласную защиту. Что именно поэтому Сталин его не трогал — арест Литвинова спровоцировал бы слишком неудобные вопросы на Западе.
Красивая версия. Ничем не подтверждённая.
Реальность, скорее всего, была проще и страшнее одновременно. Литвинов был широко известен в западных столицах. Его арест или исчезновение в разгар войны, когда СССР отчаянно нуждался в союзниках, создали бы ненужный дипломатический скандал. Он был слишком заметен, чтобы исчезнуть тихо. И слишком неудобен, чтобы расстреливать с помпой.
Так бывший нарком просто существовал — в тени, без власти, без влияния.
В 1941-1943 годах его ненадолго вернули в дело — отправили послом в Вашингтон, когда отношения с союзниками потребовали человека, которому там доверяли. Он справился. Потом снова вернулся в тень.
В 1946 году, после двух инфарктов, в возрасте семидесяти лет, Литвинов ушёл в отставку.
Последние пять лет он прожил в Москве. Спокойно, почти незаметно. Писал воспоминания, которые не были опубликованы. Принимал редких гостей. Разговаривал с Айви — она пережила мужа и умерла в 1977 году, оставив мемуары, изданные на Западе.
31 декабря 1951 года Максим Литвинов скончался. Официально — от сердечной недостаточности.
Его имя на десятилетия оказалось в тени. В советских учебниках эпоху 1930-х в международных отношениях связывали с Молотовым. Литвинов превратился в сноску — человека, которого сняли и заменили.
Но вот парадокс, который история расставляет по местам со временем: всё, от чего Литвинов предостерегал в 1939-м, сбылось. Пакт с Германией не дал СССР ни безопасности, ни времени — он дал Гитлеру возможность разделаться с Западной Европой и развернуться на восток.
Человек, которого убрали за неудобную правоту, оказался прав.
Он не оставил армий, не основал школ, не выстроил дворцов. Но в архивах нескольких стран хранятся договоры с его подписью — документы, которые в своё время означали: эта страна признаёт советское государство реальным.
Для человека, начавшего с подпольной типографии в Киеве, это немало.
Влюбился в молодую и прекрасную. Прожил с ней всю жизнь. И всё равно — деваться было некуда.