«Она всё придумала».
Сырым октябрьским утром 1917 года Венсенский лес, обычно безлюдный в этот час, огласился короткой барабанной дробью. Моросил мелкий, противный дождь, размывая очертания старых крепостных стен. Одиннадцать солдат с карабинами нервно переминались с ноги на ногу, избегая смотреть на мишень. А мишень — высокая, статная женщина в длинном сером платье и элегантной шляпке — попросила не привязывать её к столбу. Она встала сама. Отказалась от чёрной повязки и сама поправила на плечах накидку, чтобы та не сбилась. По свидетельству присутствовавшего при казни лейтенанта, она послала воздушный поцелуй своему адвокату и улыбнулась солдатам. А затем грянул залп.
Так закончила свой земной путь женщина-миф. Но за мгновение до того, как пули пронзили тело Маргареты Гертруды Зелле, весь мир знал её под другим именем — тем, которое она сама вытащила из небытия, как фокусник вытаскивает из цилиндра дрожащего кролика.
Скучный Леуварден и девочка, которая не хотела быть как все
Начнём с того, что сначала не было ни храмов, ни индийских божеств, ни священных танцев. Была Голландия. Провинция Фрисландия, город Леуварден — опрятный, буржуазный, с аккуратными кирпичными домами и непременным запахом канала за окном. Здесь 7 августа 1876 года в семье шляпных дел мастера Адама Зелле родилась девочка с ничем не примечательным именем Маргарета Гертруда.
Отец торговал шляпами и, надо сказать, довольно успешно, пока не вложил все средства в акции нефтяной компании и не прогорел дотла. Мать, происходившая из благородного яванского рода — вот откуда, вероятно, и тянулась та самая «восточная» нить, которую позже так ловко вплетут в легенду, — умерла, когда Маргарете едва исполнилось пятнадцать. Крёстный, взявший девочку под опеку, требовал дисциплины и тишины. А Маргарета, разглядывая своё отражение в мутном зеркале дешёвого пансиона, требовала от жизни совершенно иного.
«Она мечтала о красивой жизни», — сухо констатируют биографы.
Но этот сухой вердикт не передаёт того отчаянного, почти физического голода, который испытывает юность, запертая в провинциальной клетке. Гаага, куда она перебралась к дядюшке, стала лишь прихожей перед той дверью, которую она намеревалась выбить плечом.
Газетное объявление и несчастливый билет в один конец
Способ вырваться нашёлся там, где его и по сей день ищут многие. В газете. Маргарета купила номер, полный брачных объявлений, и её палец скользнул по строчкам, пока не упёрся в фамилию офицера. Рудольф Маклид. Капитан, колониальные войска. Был он старше её почти вдвое, носил роскошные усы и страдал хроническим ревматизмом и не менее хронической угрюмостью. Но именно его фотокарточка, пропахшая табаком и одеколоном, показалась ей билетом в сказку.
Она не оставляла ему шансов. Как вспоминают знавшие её в тот период, Маргарета обладала редким даром: в нужный момент она становилась именно той, кого хотел видеть собеседник. С Маклидом она была скромной голландской розой. И капитан сдался. В 1895 году они поженились.
Скука, измены и рождение легенды
Сказка дала трещину, едва начавшись. Маклид оказался тяжелым, ревнивым и, по слухам, жестоким человеком. Перевод в Ост-Индию (нынешнюю Индонезию) только усугубил дело. Гарнизонная скука в колониальной глуши, влажный, липкий зной, от которого платья прилипали к телу, и бесконечные попойки мужа — всё это толкало молодую женщину на поиски развлечений. Развлечения нашлись в лице других офицеров. Маргарета, по свидетельству тех, кто наблюдал за ней в те годы, напропалую кокетничала и, вероятно, изменяла супругу. Она словно навёрстывала упущенное.
Именно там, на Яве, она впервые увидела храмовых танцовщиц. Их плавные, завораживающие движения, их наряды, их власть над зрителями-мужчинами — всё это врезалось в память. Она ещё не знала, что эти воспоминания станут её капиталом. Тогда же, говорят, она впервые услышала выражение, которое позже сделает своим именем. «Мата Хари» — «Око утренней зари» на одном из местных наречий.
Брак рухнул окончательно после того, как при загадочных обстоятельствах умер их маленький сын. В 1902 году супруги развелись. Маклид позже будет повторять каждому встречному с ядовитой усмешкой:
«Да она же совершенно не умеет танцевать, у неё плоскостопие. Она всё придумала про свои способности!»
В этих словах, как ни странно, крылась чистая правда. Но никому до этой правды уже не было дела.
Голая нимфа на бархатном диване
В 1903 году без гроша в кармане, но с огромным запасом авантюризма, она высадилась на парижском вокзале Сен-Лазар.
«Я выбрала Париж, наверно, потому, что всех жён, сбежавших от своих мужей, тянет именно в этот город», — обронит она позже, и в этой фразе будет больше кокетства, чем драмы.
Поначалу Город Света встретил её отнюдь не блеском огней, а промозглой сыростью дешёвых меблированных комнат. Денег не было. Она пыталась позировать художникам, но, как с неудовольствием отмечали мэтры, природа обделила голландку пышным бюстом, а в моде были совсем иные формы. Затем был цирк Молье, где она под псевдонимом Леди Греша Маклауд работала наездницей. Лошади, опилки манежа, запах зверинца — это был тупик. И тогда в её памяти всплыли храмовые танцы далёкой Явы. Она решилась.
В 1905 году в салоне госпожи Киреевской — одной из тех великосветских дам, что коллекционировали экзотику, — был аншлаг. Публика, утомлённая канканом, жаждала нового, пряного, запретного. Когда погас свет и зазвучала тягучая, непривычная уху мелодия, перед собравшимися предстала она. Тяжёлые браслеты на тонких запястьях, газовое покрывало, расшитое бисером, которое скрывало, но в то же время и подчёркивало каждую линию тела. Она двигалась неумело, в её па не было балетной выучки — бывший муж со своим «плоскостопием» был абсолютно прав.
Но дело было не в технике. Она танцевала не ногами — она танцевала взглядом, дыханием, самим воздухом. А в финале, легким, как взмах крыла бабочки, движением, она сбросила с себя последние покровы и замерла, сияя наготой, перед заворожёнными зрителями. Тишина взорвалась аплодисментами.
«Я никогда не умела танцевать, но людям нравились мои спектакли, скорее всего, по большей части потому, что я была обнажена», — скажет она позже с той удивительной, трезвой иронией, которая была свойственна только ей.
«Око утренней зари» и шелест купюр
Французский олигарх и коллекционер Эмиль Гиме, владелец Музея восточного искусства, мгновенно понял: перед ним не просто женщина, а ходячий шедевр. Он моментально придумал ей биографию. Мать — четырнадцатилетняя индийская храмовая танцовщица, умершая при родах. Сама она выросла в буддийском монастыре, где и постигла тайные ритуалы, недоступные взору простых смертных.
Она с наслаждением окунулась в эту ложь. Она нанизывала на себя жемчуга и легенды, с каждым разом всё искуснее плетя кружево вымысла. С той же страстью, с какой другие учат языки, она училась быть богиней.
Европа легла к её ногам. Берлин, Вена, Рим, Мадрид — везде аншлаги. Её любовниками становились министры, генералы, банкиры. Она купалась в шампанском и драгоценностях, меняла мужчин, как перчатки, и не была особенно разборчива.
Н-21, или Шпионаж как дорогое хобби
Тучи над Европой сгущались. В 1914 году, когда она пыталась вернуться в Париж через Швейцарию, её задержали на границе. Документы оказались не в порядке, и ей пришлось сделать крюк через Берлин, оставив в заложниках у войны свой багаж с роскошными мехами.
«Прибыв на родину, я почувствовала себя кошмарно, — вспоминала она. — У меня не осталось средств к существованию».
И здесь, на улицах нейтральной Голландии, по словам её биографов, её подобрал очередной покровитель — банкир, который и ввёл её в круг немецких дипломатов. Те, видя её связи с высшим светом Франции, сочли, что грех не использовать такую женщину. Ей был присвоен кодовый номер H-21, выплачен аванс, и, как сухо отмечают полицейские протоколы, «она согласилась сотрудничать». Впрочем, сама она трактовала этот шаг исключительно меркантильно:
«Я вспомнила о своих дорогих шубах и нарядах, которые задержали немцы в Берлине, и приняла решение, что нужно получить с них за это как можно больше денег».
Была ли она ценным агентом? Историки спорят до хрипоты. Одни утверждают, что переданные ею сведения были крохами, сплетнями из салонов, не стоившими и марки. Другие — что несколько морских конвоев союзников пошли ко дну именно после её донесений. Истина, как это часто бывает, лежит где-то посередине, в мутной воде двойной игры.
Русский капитан, который не стоил миллиона
В 1916 году она полюбила. В последний раз. Её избранником стал русский капитан Вадим Маслов, проходивший лечение в Париже. Юный, красивый и, по её собственному признанию, единственный, кто смотрел на неё не как на трофей. Ради него, чтобы обеспечить им будущее, она и согласилась на вербовку французской контрразведкой. Ей предложили шпионить для Франции. Она согласилась. Но выставила цену — миллион франков.
«Я буду работать на вас, но только потому, что хочу выйти замуж за того мужчину, которого люблю, и хочу стать состоятельной женщиной», — заявила она ошеломлённым офицерам.
Это была игра ва-банк. Она стала двойным агентом, пытаясь усидеть на двух стульях, которые уже пылали в огне мировой войны. Немцам — про французов, французам — про немцев. Конечно, долго так продолжаться не могло. Британцы перехватили немецкую радиограмму, в которой имя H-21 было раскрыто настолько явно, что не понять было невозможно.
Финал в Венсенском лесу
Арестовали её 13 февраля 1917 года в номере отеля «Элизе-палас». Говорят, она встретила полицейских полностью обнажённой, играя свою роль до последнего, будто говоря: мне нечего скрывать. Следствие длилось месяцами. Её бывшие любовники, включая адвоката Клюне, который на коленях умолял суд о пощаде, делали всё возможное. Но время было военное, армии гибли под Верденом, и стране нужен был козёл отпущения. Идеальная мишень — иностранка, куртизанка, шпионка.
«Я никогда не занималась какой-либо шпионской деятельностью против Франции», — это последнее, что она скажет судьям, глядя им прямо в глаза.
Это не помогло. Ей вынесли приговор.
Промозглым утром 15 октября 1917 года, когда одиннадцать стволов смотрели ей в сердце, она стояла перед ними не как предательница, а как королева. В последний раз она играла роль, которую сама для себя выбрала. Несгибаемой, таинственной, великой Маты Хари.
А где-то далеко, в тени её славы, звучал дребезжащий голос отставного Рудольфа Маклида, твердящего про плоскостопие и отсутствие таланта. Он был прав в фактах, но фатально ошибался в сути. Маргарета Зелле всё придумала: своё имя, свою биографию, свой танец, свою жизнь. Но именно эта выдумка и стала историей, которая ослепила мир.