Его ненавидели при жизни. Рисовали карикатуры. Называли вором, шутом, временщиком. А он тем временем строил города в голой степи, реформировал армию и держал в страхе британских дипломатов.
Потёмкин — один из тех редких людей в истории, которых удобнее было уничтожить репутационно, чем признать правоту.
Вторая половина XVIII века. Россия только-только перестала быть для Европы экзотикой и начала становиться угрозой. Западные философы и дипломаты смотрели на неё с тщательно скрываемым страхом. Победы русского оружия они объясняли как угодно — религиозным фанатизмом, варварской выносливостью, азиатской жестокостью — лишь бы не признать очевидное: перед ними была сильная и умная держава.
В этой державе нашлись свои гении. Ломоносов. Суворов. Безбородко.
И Потёмкин — пожалуй, самый недооценённый из всех.
Когда говорят о блестящей эпохе Екатерины II, его имя неизбежно появляется — но как-то сбоку, в роли декорации. Фаворит. Любовник. Временщик. Человек, который строил бутафорские деревни, чтобы пустить пыль в глаза императрице.
Только вот проблема в том, что это — ложь.
Миф о «потёмкинских деревнях» запустил в оборот некий барон Георг фон Гельбиг, секретарь саксонского посольства. Человек, который написал о южном путешествии Екатерины так убедительно, как будто сам в нём участвовал. Участия он не принимал. Написал со слов и слухов. Но клевета, брошенная в нужный момент, прилипает намертво — это Гельбиг понимал прекрасно.
Потёмкин за клеветой не гонялся. Он строил.
За период с 1778 по 1787 год на пустынном черноморском побережье появились Херсон с первой русской верфью на Чёрном море, Севастополь, Екатеринослав и Николаев. Четыре города за девять лет. В степи, где не было ни дорог, ни инфраструктуры, ни привычного уклада.
Население Новороссии за тринадцать лет выросло в четыре раза.
Западные дипломаты были уверены: Россия надорвётся на освоении новых территорий. Это была законная надежда. Крым и черноморское побережье казались им чем-то вроде дорогостоящего капкана — втянуться легко, выбраться с прибылью невозможно.
Потёмкин сделал это за срок, который европейские колониальные администрации потратили бы на согласование бюджета.
Он лично проехал по осваиваемому региону свыше двадцати тысяч вёрст. Вникал в детали. Писал инструкции. В Петербурге в это время диванные острословы кричали: «Грабит страну!». Он строил её — в буквальном смысле слова.
Но Новороссия была лишь частью того, что он успел сделать.
Армия при Потёмкине вздохнула полной грудью — и это не преувеличение. Русский солдат XVIII века был существом бесправным: его пороли, унижали, изводили бессмысленными ритуалами. Парики. Пудра. Косы. Суконные камзолы, в которых задыхались летом. Треуголки, неудобные в бою.
Потёмкин это прекратил.
«Завивать, пудриться, плести косы — солдатское ли сие дело? — писал он в докладной записке весной 1783 года. — Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал и готов».
Русская армия стала первой в мире, где отменили парики и пудру.
В 1786 году появилась новая форма: просторные камзолы, свободные штаны, обшитые кожей снизу, лёгкие удобные сапоги. Вместо треуголок — чёрные каски с оранжевым гребнем. Именно в этой форме Суворов водил в походы своих чудо-богатырей. Именно в неё были одеты моряки в битве при Чесме.
Он думал о людях. Это было нетипично для эпохи.
Приступая к военным реформам, Потёмкин первым делом строжайше запретил наказывать новобранцев: «Офицерам гласно объявите, чтоб с людьми обходились со всевозможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях не преступали бы положенных. Я их люблю, как детей».
Была возрождена военная инспекция — механизм, позволявший простым солдатам отстаивать свои права. Появились егерские корпуса. Усилилась ударная мощь армии.
И всё это — параллельно с дипломатической работой, масштаб которой оценить трудно даже сегодня.
Потёмкин выстроил разведывательную сеть, охватывавшую всю Османскую империю и большинство европейских дворов. Он знал состояние турецкой армии. Он видел, что происходит в Версале, когда французские министры ещё не понимали этого сами.
Именно он предрёк Французскую революцию — проанализировав донесения агентов, предупредил о грядущей многолетней смуте в Париже. Его тогда сочли фантазёром.
А потом случилось именно то, что он описал.
Британцы боялись его вполне серьёзно. Когда в конце русско-турецкой войны 1768–1774 годов Лондон рассматривал возможность военного вмешательства на стороне Османской империи, Потёмкин принял английского посланника Чарльза Уитворта. В беседе как бы между прочим намекнул, что если британский флот появится в регионе, Россия не только продолжит войну с турками, но и... завоюет Египет.
Посланник был в шоке. Угроза интервенции исчезла.
Это была не импровизация. Это была точно рассчитанная игра человека, который понимал, чего боятся в Лондоне.
Его не любили именно за это — за масштаб. За то, что он всегда оказывался на шаг впереди. При живом Потёмкине Екатерина писала ему «я без тебя, как без рук». После его ухода — «теперь вся тяжесть правления лежит на мне одной».
Она называла его «великим человеком, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать».
Подумайте об этой фразе. Половины.
Он умер в октябре 1791 года, прямо в дороге, под открытым небом в молдавской степи. Ехал на переговоры, почувствовал себя плохо и приказал остановить карету. Лёг на землю. И не встал.
Ему было пятьдесят два года.
Пушкин написал о нём скупо, но точно: «Имя странного Потёмкина будет отмечено рукою истории. Он разделит с Екатериной часть воинской её славы, ибо ему обязаны мы Чёрным морем».
«Странного» — вот ключевое слово.
Странным он казался тем, кто привык к временщикам, думающим о своём кармане. Потёмкин думал о картах, о флоте, о степях, о солдатских сапогах, о разведывательных сетях и о том, что Египет можно использовать как аргумент в дипломатической беседе.
Его называли фаворитом. Но фавориты не строят города. Не реформируют армии. Не предсказывают революции.
Он был не фаворитом. Он был архитектором империи — из тех, чья работа видна везде, но чьё имя выгодно было стереть.
История так и сделала. На пару столетий.