Регина смотрела на документы, разложенные на столе покойного мужа, и чувствовала, как в груди, где еще месяц назад жила только боль утраты, прорастает нечто похожее на ярость хищника, у которого попытались отобрать законную добычу.
Ринат, ее муж, ее кормилец и защитник, сгорел от скоротечной онкологии за какие-то полгода, оставив после себя шестилетнего Артема и вот эту самую квартиру — сто сорок квадратных метров в старом фонде, с лепниной, дубовым паркетом и окнами, выходящими на набережную.
Квартира эта, доставшаяся Ринату от бабушки-профессорши, всегда была яблоком раздора. Но пока Ринат был жив, его мать, Эльвира Марковна, лишь поджимала губы, глядя на невестку, которую считала охотницей за жилплощадью. Теперь же, когда Рината не стало, Эльвира Марковна, не выдержав и сорокадневного траура, заявилась в дом с деловым предложением, от которого у Регины потемнело в глазах.
Эльвира Марковна сидела напротив, прямая, как шомпол, в своем неизменном кашемировом кардигане, и помешивала ложечкой чай, который Регина даже не подумала ей предложить, свекровь сама захозяйничала на кухне. Разговор начался без предисловий, сразу, как только Артем убежал в свою комнату собирать конструктор.
— Регина, я пришла не скандалить. Я пришла предложить цивилизованное решение, чтобы уберечь Тёму. Мы обе знаем, что квартира по закону делится на троих: ты, я и ребенок. Моя треть, твоя треть и его треть.
— Я в курсе наследственного права, Эльвира Марковна, — перебила ее Регина, откидываясь на спинку стула.
Она нарочно надела сегодня узкое черное платье и накрасила губы яркой помадой, чтобы выглядеть не убитой горем вдовой, а женщиной, которая знает, чего хочет.
— И я в курсе, что вы к этой квартире никакого отношения не имеете.
— Не ерничай, — отрезала Эльвира Марковна, и ее пальцы, унизанные старинными перстнями, сжались на ручке чашки. — Я предлагаю сделку. Я отказываюсь от своей обязательной доли в пользу Артема. Оформляем дарение или отказную, как юрист скажет. Но с одним условием: ты делаешь то же самое. Отказываешься от своей доли в его пользу. Тогда вся квартира целиком переходит к моему внуку, и никто из нас не сможет потом претендовать на метры. Мальчик будет защищен.
Регина издала короткий смешок, больше похожий на кашель, и подалась вперед, уперев локти в стол. Ее глаза, густо подведенные черным, сузились.
— То есть вы, Эльвира Марковна, хотите, чтобы я, законная жена, мать его ребенка, своими руками отдала свою долю? С какой стати? Вы отказывайтесь, это будет честно. Вы бабушка, вы должны думать о внуке, а не о том, как бы меня без наследства оставить.
— Я о внуке и думаю! — вспыхнула свекровь. — О нем, а не о тебе, дорогая моя. Ты получила Рината с квартирой и я не хочу, чтобы через год здесь появился какой-нибудь хмырь.
— А вот это уже интересно, — протянула Регина, и слова ее закапали, словно яд с кончика иглы. — Значит, я должна от всего отказаться, чтобы ваша драгоценная недвижимость не уплыла? А вы, значит, свою треть тоже отдадите, но только с условием, что я останусь ни с чем? Лихо! А с чего вы взяли, что вы вообще имеете право на эту треть? Вы сына видели раз в полгода по праздникам, а когда он умирал и нужны были деньги на сиделку и лекарства, вы где были, Эльвира Марковна? Вы сказали: «У меня пенсия, вы люди взрослые, справляйтесь». Я продала машину Рината, чтобы выкрутиться. Вы не имеете права ни на сантиметр этой площади!
Эльвира Марковна побледнела. Она медленно сняла очки и посмотрела на невестку с тем выражением ужаса, которое бывает у людей, столкнувшихся не просто с хамством, а с какой-то аномальной, непробиваемой логикой.
— Как ты смеешь? — прошептала она. — Я предлагаю тебе честный вариант: либо мы обе вкладываемся в будущее ребенка, либо играем по закону, где я получаю свою треть, и тогда, будь уверена, я буду здесь прописана и буду приходить каждый день проверять, как ты содержишь квартиру. Не смей говорить, что я не имею права. Закон написан для всех, даже для таких, как ты.
— Закон? — Регина почти выплюнула это слово, поднимаясь из-за стола и начиная мерить шагами кухню. — Вы мне про закон? Когда вы поняли, что бабушка переписала квартиру на Рината, а не на тебя, вы кричали, что он предатель, что он вас обокрал, что вы этого так не оставите. А теперь вы, значит, святая? Решили мальчика защитить? Да вы просто хотите, чтобы я осталась с голой задницей в этих стенах, пока вы будете упиваться своей щедростью!
— Я хочу, чтобы ты не смогла продать эту квартиру! — вдруг рявкнула Эльвира Марковна, тоже вскакивая, и ее кардиган распахнулся, открывая старомодную брошь-камею на блузке. — Я тебя насквозь вижу! Ты уже просчитала, как выйти замуж повторно и эту хату толкнуть за тридцать миллионов! Ты думаешь, я не знаю, что ты уже консультировалась с риелтором? Мне люди звонят, докладывают! Ринат еще не остыл, а ты уже рынок мониторишь! Дрянь ты, а не вдова! Поэтому я предлагаю: отказываемся обе. И квартира под замком до совершеннолетия Тёмы. Ни ты, ни я — никто ее не тронет!
Регина остановилась напротив свекрови, и теперь они стояли лицом к лицу, разделенные лишь столешницей, как две хищницы над тушей убитого бизона.
— А вот ни хрена подобного, — по слогам произнесла Регина, и ее губы искривила усмешка абсолютного превосходства. — Я отказываться от своей доли не буду. Ни за что. Это мое. Не выйдет. Ты откажешься от своей доли сама, безо всяких условий. Потому что по-человечески ты должна это сделать. Ты бабка, ты должна отдать последнее ради сироты, если ты человек, а не монстр. А я мать, и я свою долю буду держать при себе, чтобы у Тёмы был не только какой-то будущий капитал, но и нормальная жизнь сейчас. Я хочу продать эту махину, купить квартиру попроще, а на разницу выучить его, кормить, одевать, возить на море, а не считать копейки.
— Ты сама себя слышишь? — Эльвира Марковна смотрела на невестку расширенными от изумления глазами. — Ты требуешь от меня отказа, чтобы потом распродать последнее, что осталось у ребенка от отца? Ты думаешь, опека тебе это разрешит? Ты глупая или совсем берега попутала?
— Опека разрешит, если я докажу, что это улучшение жилищных условий! — парировала Регина, уперев руки в бока. — А вы, повторяю, подпишете отказную в пользу Тёмы. Просто так, без условий. Потому что если вы этого не сделаете, я вас на порог не пущу, и внука видеть не позволю. Вы меня поняли? Вы отказываетесь, а я остаюсь с долей и решаю судьбу недвижимости. Вы свое уже отжили, Эльвира Марковна, а мне еще сына поднимать.
Свекровь опустилась обратно на стул, и ее лицо вдруг обмякло, стало не злым, а бесконечно старым, словно из него разом выдернули все стержни, державшие форму.
— Ты законченная дрянь, — произнесла она без интонаций, почти буднично, глядя куда-то в стену за спиной Регины. — Ты даже в горе умудряешься оставаться гиеной. Я думала, смерть сына тебя чему-то научит. Думала, может, проснется в тебе что-то. Но нет. Ты говоришь о Ринате, а думаешь о ценнике за квадратный метр. Я к тебе с открытыми картами: давай, говорю, обе уйдем в тень ради мальчика, дадим ему старт в жизнь с гарантией. А ты мне в ответ: пошла вон, старая, оставь мне все. Ты понимаешь, что то, что ты предлагаешь, называется вымогательством, смешанным с идиотизмом? Ты хочешь, чтобы я добровольно, одним росчерком пера, сделала тебя хозяйкой двух третей? Чтобы ты, пользуясь малолетством сына, могла распоряжаться почти всей квартирой? Этому не бывать. Никогда.
— Значит, ты согласна на войну? — Регина повела плечом, словно сбрасывая с него что-то невидимое. — Хорошо. Ты получишь свою треть в натуре. Я выделю тебе комнату, ту, что рядом с кухней, девять метров.
— Что ж, — Эльвира Марковна встала и одернула кардиган. — Раз ты так ставишь вопрос, то я, пожалуй, подожду недельку-другую. Не буду торопиться с отказом. Посмотрю, как ты запоешь, когда придут налоги на имущество, когда нужно будет оплачивать коммуналку Ринат тянул это все, а ты на что живешь? На пособие по потере кормильца? Или на те самые деньги, что ты выгребла из его сейфа, пока он умирал? Вот и посмотрим, кто кого пересидит.
Она направилась к выходу, но в дверях коридора, где стоял маленький комод с фотографией улыбающегося Рината в рамке, остановилась и обернулась. Регина стояла, скрестив руки на груди, с выражением угрюмого торжества на красивом лице.
— Ты хотя бы Тёму подготовь к тому, что мама у него хищница, — добавила Эльвира Марковна совсем тихо. — Я не буду при ребенке устраивать базар. А ты береги горло, не сорви его, выкрикивая цену за квадратный метр.
И свекровь ушла, аккуратно, почти неслышно прикрыв за собой тяжелую, обитую дерматином дверь. Регина еще минуту стояла неподвижно, прислушиваясь к шагам на лестнице, а потом резко развернулась, схватила со стола телефон и набрала номер своей подруге Алисе, которая работала в агентстве недвижимости. Пальцы у нее были твердыми, как у пианистки перед решающим аккордом.
— Алиска, привет, можешь говорить? — затараторила Регина, едва дождавшись ответа. — Слушай сюда, у меня тут разборки. Старая кляча заявилась, ультиматумы ставит. Хочет, чтобы я от своей доли отказалась в пользу Тёмки, тогда и она откажется. А я ей говорю: «Не-е-ет, дорогая, ты отдай, а я при своем останусь». И вот что мне нужно: подними связи в опеке. Мне нужно заключение, что продажа этой квартиры с выделением доли ребенку в новостройке — это целесообразно. Сможешь? Бабка будет брыкаться, писать заявы, что я разоряю сироту. Мне нужна броня.
В трубке послышался смех Алисы, звонкий и понимающий, как щебет птицы, почуявшей зерно.
— Регин, ты в своем репертуаре. Конечно, сделаем. Ты только не перегибай палку с бабкой, она хоть и старая, но зубы еще может показать. Ты потише будь, гибче.
— Я не могу гибче, Алис, — голос Регины зазвенел, и она сама услышала в нем истерические нотки, которые так ненавидела. — Квартира — это всё, что у меня есть! Всё! Ринат нас с ней оставил один на один, как двух скорпионов в банке. И я не проиграю. Я лучше сожгу эту квартиру дотла вместе с ее треклятой лепниной, но не дам ей командовать.
Следующая неделя превратилась в позиционную войну, где каждый шаг выверялся с точностью до миллиметра. Эльвира Марковна, как оказалось, тоже времени зря не теряла и наняла адвоката. Сухого, как жердь, старика Добронравова, который еще в девяностые делил имущество с местным криминалитетом. Он первым делом направил в опеку запрос, где сообщал, что мать ребенка, Регина Олеговна, планирует продажу единственного жилья, чем прямо нарушает жилищные права несовершеннолетнего Артема Ринатовича. Копию он прислал Регине заказным письмом с курьером, чтобы наверняка испортить ей настроение перед выходными.
Регина, получив конверт, прочитала его прямо на пороге и немедленно набрала свекровь. Гудок шел долго, прежде чем в трубке раздался голос Эльвиры Марковны:
— Слушаю.
— Ты что творишь, старая кошелка? — без предисловий начала Регина, чувствуя, как от подступающей ненависти начинает гореть лицо. — Ты решила меня через опеку взять? Ты думаешь, если ты натравишь на меня своих крючкотворов, я испугаюсь и подпишу твою бумажку?
— Ознакомься с приложенными документами, Регина, — спокойно ответила Эльвира Марковна. — Там выкопировка из реестра твоих долгов по кредиткам, которые набрала за время болезни Рината, и расчет твоей платежеспособности. Так что вариант у тебя один: соглашаться на мое предложение, отказываться от доли в пользу сына, и мы вместе ищем способ закрыть твои долги, сохранив квартиру в неприкосновенности.
— Это шантаж! — закричала Регина. — Ты сейчас пытаешь меня кредитами? Да я эти кредиты на твоего сына потратила, на его химию, на памперсы для взрослых, когда он лежал и не мог пошевелиться! А ты в это время в театры ходила и подружкам звонила, обсуждая, какая я мотовка! Пошла ты знаешь куда со своими расчетами?
— Выбор за тобой, — отрезала свекровь и бросила трубку первой, оставив Регину в бессильной ярости метаться по комнате.
Ситуация осложнилась настолько, что даже Алиса, оптимистка по жизни, на встрече в кофейне покачала головой, глядя на подругу поверх чашки с латте.
— Регин, Добронравов зверь. Он реально может заморозить любые сделки. Если старуха поставит вопрос о лишении тебя права распоряжаться долей ребенка, мол, ты действуешь во вред, они могут назначить опекуном имущества Тёмы саму бабку. И тогда ты вообще пикнуть без ее подписи не сможешь. Может, ну его, этот отказ? Откажись и ты, как она просит. Все равно ведь квартира достанется Тёмке, в чем твоя выгода-то? Ну получишь ты метры, а долги как висели, так и висят. Ты их с продажи погасишь, а дальше что? Снимать угол?
— Нет! — Регина стукнула кулаком по столу так, что зазвенели чашки. — Я не позволю ей меня переиграть. Мне не метры нужны, Алиса, мне принцип нужен. Я законная наследница. Я жена, а она никто. Она еще пытается меня жизни учить. Если я сейчас сдамся, она же будет каждую неделю ходить и проверять, не завела ли я мужика, не дышу ли я на паркет. Она же мне крови попьет. Нет уж, пусть убирается. Я найду способ заставить ее отказаться.
И способ нашелся, хотя и был настолько грязным, что даже циничная Алиса, выслушав план Регины, присвистнула и покрутила пальцем у виска. Регина решила взять измором не через суд, а через быт. Она как законный представитель ребенка, имея на руках ключи от всей квартиры, просто начала создавать для свекрови невыносимые условия в ее законной доле. Для начала она сменила замки, и когда Эльвира Марковна в очередной раз пришла навестить внука, ключ просто не повернулся в скважине.
Дверь открыла сама Регина, встав в проеме так, чтобы полностью его перекрыть. За ее спиной, в глубине коридора, маячил Артем, но выйти к бабушке ему не позволяли.
— Что это значит? — Эльвира Марковна смотрела на дверь с горьким интересом. — Ты в своем уме? У меня есть право пользования моей собственностью. Я подам в суд на устранение препятствий в доступе, и ты проиграешь.
— Подавай, — Регина пожала плечами и демонстративно зевнула, прикрывая рот ладонью с ярким маникюром. — В суде я скажу, что у тебя была истерика, ты угрожала мне расправой и собиралась выкрасть ребенка. Тёма подтвердит, я с ним уже поговорила. Скажет, что бабушка злая и кричала. А пока суд да дело, пройдет полгода. У тебя пенсия пятнадцать тысяч, на адвоката ты уже последнее потратила. Я слышала, ты часы семейные заложила, чтобы Добронравову заплатить?
Эльвира Марковна стояла на лестничной клетке, и мимо нее, звякнув поводком, прошла соседка с болонкой. Свекровь перевела взгляд на соседку, потом снова на Регину. В ее глазах появилось что-то новое, какая-то вымороженная ясность, свойственная людям, принявшим окончательное и очень жестокое решение.
— Ты сейчас впустишь меня в дом, — произнесла она почти ласково, — либо я прямо сейчас вызываю полицию, потом скорую психиатрическую, и пишу заявление о том, что ты удерживаешь моего внука в заложниках и, судя по твоему состоянию аффекта, находишься в наркотическом или алкогольном опьянении. А дальше, пока тебя будут осматривать, ребенка заберут в соцучреждение для обследования. Ты этого хочешь, девочка?
Регина дернулась, как от пощечины. Такого шага от интеллигентной, всегда игравшей в благородство свекрови она не ожидала. Но она лишь крепче вцепилась в дверной косяк.
— Врешь. Не сделаешь. Ты Тёмку любишь, ты его сиротой при живой матери не оставишь.
— А ты меня за дверью оставила при живом внуке, — парировала Эльвира Марковна, уже вынимая из сумочки мобильный телефон. — Ты меня спровоцировала, ты лишила меня возможности его видеть, а я его, в отличие от тебя, люблю и хочу защитить от истерички с долгами. Алло, полиция? Примите вызов...
— Стой! — взвизгнула Регина, не ожидавшая такого напора, и резко дернула дверь на себя, открывая проход. — Ладно! Заходи! Но учти, сидишь в зале и ни шагу по квартире.
Эльвира Марковна, не прерывая разговор с оператором, спокойно продиктовала адрес и добавила: «Прошу зафиксировать, что звонок был ошибочным, доступ в квартиру предоставлен, но угроза жизни и здоровью несовершеннолетнего остается, прошу направить наряд для проверки условий проживания ребенка».
Это был перелом. Через двадцать минут в дверь позвонили двое: участковый и инспектор по делам несовершеннолетних, строгая женщина, которая сразу прошла в комнату к Артему и начала с ним тихо беседовать, пока Регина металась по кухне, судорожно соображая, какие вещи не успела убрать с видного места.
Эльвира Марковна сидела в гостиной на диване с видом человека, исполнившего свой гражданский долг, и смотрела на портрет покойного сына, стоявший на комоде.
Участковый, глядя в паспорт Регины и сверяя прописку, задавал дежурные вопросы про доходы и занятость. Регина врала про фриланс и стабильный заработок, но когда инспектор вышла из детской и попросила у Артема показать его альбом с рисунками, мальчик вдруг ляпнул:
— А мама сказала, что бабушка плохая и хочет нас выгнать. И еще мама говорила дяде по телефону, что бабушку надо «сгноить» и «посадить на бабки». А что такое «посадить на бабки», это как на санки?
В комнате повисла густая, осязаемая пауза. Инспектор посмотрела на Регину долгим, ничего хорошего не обещающим взглядом. Эльвира Марковна не произнесла ни слова, она даже не улыбнулась.
— Значит, так, Регина Олеговна, — инспектор захлопнула блокнот и спрятала ручку в нагрудный карман. — Я выношу предписание. В течение десяти дней вам надлежит пройти психолого-педагогическую комиссию, предоставить справку о доходах формы 2-НДФЛ, а также письменное разрешение от второго законного представителя или попечителя на дальнейшие действия с имуществом ребенка. Учитывая конфликт интересов и ваше высказывание в адрес бабушки, зафиксированное со слов ребенка, я ходатайствую о привлечении органов опеки к контролю над расходованием средств и имуществом несовершеннолетнего. На время разбирательства все сделки с недвижимостью запрещены.
— Но позвольте!.. — взвилась Регина, чувствуя, как ее наглость, ее броня, начинает трескаться под давлением фактов. — Это ее происки! Она меня подставила, она ребенка настроила!
— Мальчика никто не настраивал, — устало вздохнула инспектор. — Дети всегда говорят правду. И ваша свекровь, судя по материалам, единственная, кто предложил реальный план сохранения квадратных метров для мальчика. А вы его просто решили обналичить.
Регина бросила беспомощный взгляд на Эльвиру Марковну. Та медленно поднялась с дивана и поправила воротник своего серого кардигана. Она не торжествовала, в её движениях не было ни капли злорадства. Напротив, она выглядела абсолютно спокойной, словно подтвердились ее самые худшие опасения, и теперь уже не о чем волноваться.
— Ну что, Регина, — негромко спросила она, когда полицейские, составив протокол, покинули квартиру, оставив напоследок копию предписания на столе. — Доигралась? Ты забыла, что войну нельзя выиграть, когда у тебя на руках ребенок, а в сердце жадность. Завтра я подаю иск в районный суд на определение порядка пользования квартирой и на определение места жительства Артема. Да, да, на место жительства. У меня есть все доказательства, что ты не способна обеспечить ему безопасность, потому что погрязла в махинациях. А с твоими кредитами и этим актом опеки, я думаю, решение будет не в твою пользу. Квартиру суд скорее всего оставит под арестом до его восемнадцатилетия, а мальчик пока поживет у меня, в тишине и покое, пока ты будешь решать свои финансовые проблемы.
— Ты не посмеешь забрать сына! — впервые за все время голос Регины сорвался в настоящий, животный крик ужаса. Она рванулась к двери, словно пытаясь загородить выход.
Эльвира Марковна даже не шелохнулась, стоя в проеме гостиной и глядя на мечущуюся невестку со страшным спокойствием, которое приходит к людям, перешагнувшим через собственную боль и принявшим решение.
— Уже посмела. Пока ты тут строила из себя бизнес-вумен на костях моего сына, я собрала полную папку. Твои кредитные истории, где ты врешь о доходах. Твои переписки с риелтором, где ты обсуждаешь продажу квартиры за спиной у опеки. И теперь, девочка моя, у меня есть не просто моральное право, у меня есть заключение инспектора ПДН о том, что нахождение ребенка с матерью, планирующей незаконные сделки и допускающей угрозы в адрес родственников, представляет для него эмоциональную и материальную угрозу.
Регина застыла, уперевшись спиной во входную дверь, и её лицо, еще минуту назад искаженное гневом, начало меняться. Ярость уступала место чему-то похожему на запоздалое осознание того, что её блеф вскрыли, а карты на столе оказались краплеными, но не в её пользу.
— Ты не получишь Тёму, — прошептала она. — Я мать. Ни один суд...
— Суд, — перебила её Эльвира Марковна, поправляя ремешок сумки на плече, — будет рассматривать вопрос в совокупности. И у меня, в отличие от тебя, есть стабильный доход, пусть и пенсия, но зато нет долгов, есть трехкомнатная квартира в тихом районе и заключение психиатра о моей полной вменяемости. А у тебя есть несовершеннолетний сын, которого ты уже научила ненавидеть бабушку и обсуждать при нем финансовые махинации. Как ты думаешь, кому поверит судья, особенно после того, как опека даст свое заключение? Ты сама вырыла себе эту яму, Регина, и даже не заметила, потому что смотрела только на метры, а не на мальчика.
Она повернулась к Артему, который все это время тихо стоял в коридоре, прижимая к груди плюшевого медведя, и присела перед ним на корточки. Мальчик смотрел на неё огромными, испуганными глазами, в которых уже зарождалось понимание того, что взрослые говорят о чем-то страшном и что это страшное связано с ним.
— Тёмочка, солнышко, бабушка сейчас уйдет, но скоро мы увидимся, — сказала она мягким голосом, который так редко слышала Регина. — Я тебя очень люблю, и чтобы ни случилось, чтобы тебе ни говорили плохого про меня, помни: я всегда хотела только защитить тебя и твой дом. Хорошо?
Мальчик неуверенно кивнул, косясь на мать, которая стояла белая как мел и, казалось, не дышала. Эльвира Марковна выпрямилась, одернула кардиган и, не глядя больше на Регину, вышла на лестничную клетку.
Следующие три недели превратились для Регины в затяжной, изматывающий кошмар. Суд по определению места жительства Артема назначили удивительно быстро, и процесс этот совершенно не походил на тот лёгкий триумф, который она рисовала в своем воображении, когда планировала выжить свекровь из квартиры.
Адвокат Добронравов, нанятый Эльвирой Марковной, оказался не просто зверем — он оказался педантичным палачом, который зачитывал одну бумагу за другой, предъявлял распечатки звонков, показывал скриншоты переписки Регины с Алисой, где они обсуждали, как обойти опеку и где найти «левого» оценщика, который занизит стоимость квартиры для быстрой продажи.
Но самым сокрушительным ударом стало выступление инспектора ПДН, которая казенным языком описала сцену, увиденную в квартире: ребенок напуган, мать ведет себя агрессивно, озвучивает угрозы, обсуждает при мальчике планы мошеннических действий. А потом в зал пригласили соседку с первого этажа, которая подтвердила, что регулярно слышала, как Регина кричит на Артема и как мальчик плачет, просясь к бабушке.
— Вы понимаете, что ваше поведение квалифицируется как попытка мошеннических действий с имуществом несовершеннолетнего? — спросил судья, глядя на Регину поверх очков. — И что органы опеки уже готовят представление об ограничении ваших родительских прав в части распоряжения имуществом сына?
Регина вскочила, пытаясь что-то кричать про заговор, про то, что свекровь купила всех, включая судью. Го ее адвокат, нанятый на последние деньги, дергал её за рукав и шипел, чтобы она замолчала, потому что каждое её слово только ухудшает положение.
Однако Регина уже не могла остановиться, она визжала, обвиняла, тыкала пальцем в Эльвиру Марковну и требовала немедленно вернуть ей сына, который уже неделю как временно находился у бабушки по решению опеки.
Суд удалился на совещание, а когда вернулся, огласил решение, от которого у Регины подкосились ноги: мальчик остается с бабушкой до окончательного выяснения всех обстоятельств, квартира передается под доверительное управление с запретом на любые сделки без согласия органов опеки и обоих законных представителей. А саму Регину обязывают пройти полное психологическое освидетельствование и предоставить в суд план погашения многочисленных долгов, прежде чем она сможет претендовать на возвращение ребенка.
Эльвира Марковна вышла из зала суда под руку с Добронравовым, и в её походке не было триумфа. Она не хотела забирать внука у матери, она вообще не хотела этой войны, но наглая, беспринципная жадность Регины не оставила ей выбора. Теперь ей предстояло растить мальчика, рассказывать ему об отце и, возможно, когда-нибудь, очень осторожно, объяснить, что его мать не чудовище, а просто запутавшаяся женщина, которую сломала жадность.
Регина осталась в пустой квартире одна, если не считать портрета покойного мужа, который смотрел на неё с укором.