7
Театр-сад «Аквариум» получил имя по наследству. Прежний владелец, разбивший сад для развлечения публики, завел огромные аквариумы с морской флорой и фауной. Но меланхолические рыбки оставили столичных жителей равнодушными. Ничего удивительного, что вскоре рыбок сменили голосистые барышни, выплясывавшие на сцене, а после составлявшие компанию за ужином с шампанским, если вежливо пригласить. Публика нашла, что артистки куда забавнее рыб, их можно не только кормить, но еще приобнять и всякое такое. А потому валом повалила в сад развлечений.
Заведение процветало. Что явно сказалось на фигуре антрепренера Максакова, державшего в нынешнем сезоне сцену и буфет. Добродушный господин чуть за тридцать нес объемное пузо, как государственную награду: скромно, но гордо. Представший посетитель вызвал необъяснимое чувство приязни, какое бывает среди толстяков. И хоть юноша был лишь немного плотнее, чем требовали приличия, меткий глаз Максакова заметил своего. Да и усы гостя внушали абсолютную симпатию.
Петр Ильич выплыл из-за стола, доброжелательно улыбнулся и спросил, чем может служить. Оказалось, приятный юноша сам служит. Не имея особых проблем со столичной полицией, за исключением аншлагов, когда любой ценой требовалось предоставить столик какому-нибудь полицеймейстеру, Максаков скорее заинтересовался, чем испугался. «Аквариум» страдал от краж, и то нечасто. Регулярно воровали только свои – буфетные молодцы, но без этого в театральном искусстве никак.
Родион не счел нужным играть в мудрого чиновника полиции, а потому честно признался: расследуется дело особой важности, разговор строго конфиденциальный, протокол не ведется, но каждое слово будет оценено по достоинству. Такая честность несколько смутила Максакова, пришлось признаться: готов быть искренним до конца, а если нужен столик на вечернее представление – к сожалению, ничем помочь не может, все раскуплено.
– Мне нужны сведения об одной из ваших барышень, – распушив усы, сообщил Родион.
– Имеете в виду актрис? – осторожно уточнил Петр Ильич. Барышни, конечно, имелись на любой вкус, но вот так сразу на пикантную тему не хотелось бы сворачивать.
– Они самые.
Максаков облегченно выдохнул и подтвердил горячее желание рассказать все, что угодно, о любой из них. Даже самой популярной.
– О госпоже Незнамовой.
– Простите, о ком? – Лицо антрепренера выразило крайнюю степень непонимания.
– Олимпиада Ивановна Незнамова, – чуть не по складам повторил Родион. – Выступает три раза в неделю с оригинальным номером.
– Позвольте узнать – с каким?
– Глотает шпагу и поет при этом арию Кармен.
Уверившись, что молодой человек не шутит и при этом не похож на сумасшедшего, Максаков вежливо, все-таки полиция, спросил:
– Изволили сами наблюдать такой номер?
– Нет. Но имею верные сведения.
– Видите ли, в чем дело… – Петр Ильич постарался очень бережно подобрать слова, чтобы не обидеть приятного юношу. – В нынешней программе такого номера нет. Да и в прошлой не было. Его вообще в «Аквариуме» не бывало. Это такая расхожая театральная шутка. О бойком, но бездарном исполнителе говорят: тебе бы шпагу под арию Кармен глотать. Извините.
Как ни странно, но неловкость доставила юноше видимое удовольствие. Оживился и расправил усы:
– Но фамилия Незнамова знакома? Кто-то просил за барышню?
Стоило призадуматься, как вспомнился недавний случай. Но рассказывать о нем постороннему, хоть бы даже из полиции, не хотелось.
Родион помог:
– Нил Нилыч Бородин, звезда бильярда, наверняка замолвил словечко.
Максаков нашел оправдание: спрашивали об актрисах, а бильярдистка совсем из головы вылетела.
– Был слух, месье Бородин делал ей протекцию и в других театрах, – с приятной улыбкой сообщил такой приятный юноша. – У Неметти, в «Олимпии» и даже в «Аркадии».
Петру Ильичу осталось признать: господин хоть и молод, а осведомлен солидно. Ах, если бы открыли антрепренеру, какой блестящий логический экспромт только что перед ним разыграли… Наверняка пригласил бы публику развлекать.
– Отчего не приняли барышню с таким протеже?
– Понимаете, театр – это такое место, где знакомства бесполезны. Или публика платит деньги за твой талант, или… – Максаков сделал выразительный жест. – Госпожа Незнамова – отличная бильярдистка, но на сцене ей нечего делать. У нас выступает сама Мария ля Бель, восходит звезда мадемуазель Горже, блистает госпожа Лиана де Вриес… А дачной самодеятельности здесь делать нечего. Но в бильярд госпожа Незнамова играет отменно.
– Были на ее матче с госпожой Нечаевой?
– Как можно такое пропустить. Вот это зрелище! Какое напряжение нервов! Какая интрига!
– Битва учителя с учеником?
– Это конечно, но разве не знаете главного?
Приятный юноша честно признался, что понятия не имеет.
– Ну как же! Об этом весь бильярдный мир только и говорил! – поразился Максаков. – Такие ставки! С ума сойти!
– Не жалейте подробностей.
– На результат матча было сделано пять фантастических ставок: по тысяче рублей, – заговорщицким шепотом донес Максаков. – Ставки принимались один к один-и-два на победу Нечаевой и пять к одному на победу Незнамовой. Кто-то сделал пять ставок у разных букмекеров на Незнамову. Представляете?
С арифметикой у Родиона было все в порядке: в случае выигрыша букмекеры шли по миру, а кто-то неизвестный получал неплохое состояние в двадцать пять тысяч рублей. Таких средств могло хватить на безбедную жизнь на пару десятков лет, даже если поделить их пополам. Незнамова могла взять партию после кикса. Недаром зал так бурно отреагировал. Но почему же проиграла?
– Кто поставил пять тысяч?
– Только слухи. – Максаков всем видом дал понять, что не доверяет им, однако же продолжил: – Поговаривали, что ставки делала некая дама, никому не известная. Не из бильярдного мира.
– Может, сам Бородин?
– Исключено. Это непременно открылось бы, да и зачем Нилу Нилычу такой риск.
– Петр Ильич, вы отлично знаете бильярдный мир, подскажите одного-двух букмекеров, кто принял эти фантастические ставки.
Максаков замахал так, словно на него накинулся рой озверевших ос:
– Думать забудьте. Я-то честно не знаю, а кто знает – никогда не признается. Если и найдете букмекера – ни за что не выдаст, кто делал ставку. Тут даже полиция бессильна. Сами понимаете, люди по краешку ходят…
Чиновник полиции отлично знал этот отечественный парадокс: ставки на ипподроме были разрешены, а бильярдные – нет. При этом власти как бы не замечали, что они есть, делая вид, что игра не азартная. До поры до времени. У нас никогда не знаешь, что взбредет во властную голову. Вот недавно распоряжением министра внутренних дел запретили играть в макао и все его разновидности: баккара, викторию и chemin de fer. Так половина клубов, где держали карточные столы, чуть по миру не пошла. Выкрутились, конечно: стали играть в экарте, но осадок-то остался. Не хватало, чтоб такая напасть случилась с бильярдом.
– Неужели барышни, знакомые меж собой, не могли договориться и сорвать куш?
– Совсем вы порядков не знаете, – пожалел несчастного Петр Ильич. – Да они ненавидят друг друга. О сговоре не может быть и речи.
– А если соперничество за внимание Бородина?
– Что вы такое говорите. Нечаева хоть сирота, но из благородной семьи. А Незнамова, говорят, бланкетка.
– Да уж, куда проститутке на сцене выступать. Там настоящих актрис хватает, – заметил Ванзаров. И пока Максаков разбирался, что это – шутка или хамство, спросил: – Сами-то ставку сделали?
– Небольшую.
– Поздравляю с выигрышем, – сказал Родион, с чем и покинул закулисье театральное. Все-таки неприятное место.
Прежде чем вернуться в участок, он еще заехал в Торговый банк, где без особых хлопот выяснил: накануне матча со счета госпожи Нечаевой были сняты все накопления, а именно две тысячи рублей. Сумма была выдана ассигнациями.
Вот и верь после этого в женскую ненависть.
8
Никарагуанские сигарки переборщили. Желудь поселился на подоконнике открытого окна. Городовые, кто не лишился чувств, выбежали во двор, где наслаждались запахами навоза. Даже горькие пьяницы, задержанные за непотребное поведение, умоляли засунуть их в «сибирку» (Одиночная камера), а не пытать нестерпимым духом. И это господа, привыкшие к ароматам помоек и сточных канав. Аполлон Григорьевич не замечал произведенного эффекта. И мрачно посматривал то на часы, то на дверь, упрямо попыхивая сигаркой. Задержись Ванзаров еще на час – жизни в участке пришел бы конец. Пропахшее никарагуанским духом здание пришлось бы снести, а на его месте разбить свалку или пустырь.
Метнувшись в приемное отделение, Родион вдохнул и тут же рванулся вон. Но совесть не позволила. Нельзя испытывать терпение криминалиста, вооруженного никарагуанским табаком. Пришлось дышать ртом, как рыбка. Хотя и на этом испытания не закончились. Лебедев высказал все, что думает о сумасбродном юнце, не проронив ни слова. Было в его молчании столько упреков, столько горестной печали, что Родион готов был пасть на колени и молить о прощении.
– Не судите строго, ваше благородие, накурил маленько, дожидаясь вашу персону, – Аполлон Григорьевич тщательно вдавил окурок в пустую чернильницу и помахал ручкой, дескать, разгоняю невинное облачко. Поздняя муха на полном лету пала замертво.
Родион стал торопливо оправдываться, что вынужден был проверить важные сведения и вообще…
– Не стоит трудиться, ваше благородие, мы, старики, уже тем рады, что не забыли нас. У вас забот столько, целый участок на плечах. Скоро небось департамент подкинут, а там, чего доброго, и министерство. Где уж тут упомнить о скромном эксперте.
Нет, лучше бы наорал, честное слово. В театральной покорности статный красавец вдруг стал похож на драгоценную матушку Ванзарова: та же непобедимая язвительность. До чего мерзко, прямо до костей пробирает, честное слово. Ух.
– Я знаю, ее убийца… – оборвал Ванзаров на самом интересном месте.
Любопытство одолело обиду.
– И кто же? – спросил Лебедев с некоторым вызовом.
– Про кого спрашиваете?
– Про кухарку, конечно. Кого же еще?
– Обижаться не будете? Мир? Я помилован? – Родион скроил смиренную физиономию, даже усы сникли.
Лебедев хмыкнул, погрозил кулаком, чем обычно восстанавливается дружба среди настоящих мужчин, и потребовал раскрыть тайну.
– Я знаю, ее убийца… действовал с умом.
– Это все? – уточнил криминалист, поняв, что провели его самым детским способом. – Говорю же: прирожденный жулик.
– У вас учусь. Сами предупреждали: в полиции надо держать ухо востро.
Не найдя достойного ответа, Лебедев уже нормальным грозным тоном потребовал объяснить: почему его выставили из особняка и не дали закончить дело.
– Пусть местный пристав оформит самоубийство, – ответил Родион. – Даже записку предсмертную не тронул.
– Желаете скинуть с рук?
– Пусть убийца думает, что ему все удалось.
– Зачем? Не проще ли его взять с поличным? Улик бы хватило.
– А вот глаз сюда никак не вписывается. Да и Марфуша. В том-то и дело, что улики были слишком явными. Угадайте, что нашел в одной из комнат?
– Еще один труп? – с надеждой спросил Лебедев.
– Учебник криминалистики Карла Эммерта.
Казалось, в мозгу Аполлона Григорьевича шелестят страницы:
– Точно! Эммерт описывает применение бромэтила. О мышьяке – подробная статья. Ах, ты… – Далее вылетело словцо, которым талантливая натура себя не стесняет.
– Можно назвать и так, – согласился Родион. – Расскажите лучше, что обнаружили в спальне.
– С одной стороны, любопытно, но с другой – примитивно.
– Начните с простого.
– Итак, нас хотят уверить, что барышня умудрилась съесть полбанки Acidum arsenicosum, то есть мышьяка. Возможно ли такое? Во-первых, положение тела прямое, спокойное, постель не смята. Но при такой дозе яда обязательны жуткие боли в желудке, человека сворачивает в дугу. К тому же рука свисает к полу, а бутылек с ядом аккуратно лежит на стуле. Далее. При отравлении мышьяком кухарка не могла умереть так быстро.
– И тихо. Даже сосед-лакей ничего не слышал.
– Именно. Агония продлилась бы несколько часов, она бы разбудила стонами или криками весь дом – боль адская. Самое главное: вся комната должна быть забрызгана рвотой и прочими испражнениями. А в спальне – чисто и сухо. Подобный уникальный случай отравления мышьяком мировой криминалистике неизвестен.
Сглотнув комок, подступивший к горлу (все те же никарагуанские сигарки), Родион выдавил:
– Примитивный и неумелый обман. А что любопытного?
– Мышьяк применили in flagranti (На месте преступления), не как яд, а для гарантии удушения, – Лебедев был профессионально серьезен. – Причина смерти: асфиксия. Она наступила в результате того, что барышню накрыли подушкой.
– Чтобы не было шума, – не удержался юный чиновник.
– Разрывы сосудов в глазных яблоках, темно-синеватое окрашивание нижней губы и капелька крови в ноздре, ну и пятна Тардье. Даже без вскрытия достаточно, чтобы сделать вывод об истинном характере преступления. Мышьяк же всыпали в горло уже мертвой, чтобы проверить, что дыхания нет. Честно говоря, девица на кухарку не больно смахивает. Никогда не видел таких кухарок миленьких.
– Для удушения подушкой нужны сильные руки…
– И время. Надо держать не только подушку, но и давить на грудную клетку. До четырех-пяти минут.
– Красиво сыграно – шаром.
Лебедев ждал продолжения, как поклонники ждут монолога великого артиста.
– В бильярде есть удар: биток попадает по шару, а тот закатывает в лузу другого. Не самый филигранный, но требует мастерства.
– Что вы тянете, как цыганка копейку! – не выдержал любознательный криминалист. – Валите все сразу.
– В особняке Бородиных только один человек мучился зубами. Как только я захотел расспросить, что она делала прошлым вечером, Тонька решила покончить с собой от несчастной любви.
– Думаете, бромэтил принесла кухарка?
– Именно – принесла. Наверняка не зная, что во флакончике.
– А кто ее же задушил?
Задумчивый юноша не ответил, вдруг кинулся к столу, полез в ящик и достал заветную баночку.
– Вот что мешает логике.
Скользкий шарик неплохо сохранился, водка – отличный консервант.
– Позвольте еще разок взглянуть ему в глаза…
Шарик, он же глаз, ладно поместился в ладони криминалиста, обтянутой резиновой перчаткой. Зрелище вышло специфическим, не каждому стальному сердце под силу. Родион отвел взгляд. И обернулся на тихий стук в дверь. Без объяснений показав спину, Лебедев торопливо удалился в сторону мертвецкой.
Пребывать в недоумении долго не пришлось. Криминалист вернулся с новой баночкой, в которой плескался еще один глаз с бирюзовым зрачком.
– Барышня согласилась одолжить, – хитро подмигнул он. – Ей ни к чему, а нам пригодится. Взгляните.
Оба сосуда стали рядышком. На мгновение показалось, что невидимое чудовище, вроде Чеширский кот еще не придуман Кэрроллом, смотрит разноцветными глазами. Зрелище не для слабых нервов. Хорошо, что у юноши они практически из проволоки.
Игра в гляделки с вырванными глазками закончилась поражением чиновника. Родион ничего не нашел, в чем и признался.
– Эх, ваше благородие, что бы делал без старика Лебедева! – подмигнул криминалист, вынимая лупу. – Видите крохотную черную искорку на зрачке и роговице у обоих? Знаете, что это такое? Причина страшных суеверий, в деревнях ее называют ведьминой отметиной и жутко боятся. Считается, что человек с такой меткой может наводить порчу. Нам же этот безобидный изъян интересен потому, что передается по наследству. Как родимое пятно или форма подбородка у царственных Виндзоров. Так уж распорядилась природа.
– Как это происходит? – Родион не справился с волнением. – Есть какой-нибудь закон? От матери к дочери, например?
– Сложно сказать. – Лебедев наслаждался, разглядывая ведьмины глаза. – На сегодняшний день наука может сказать, что такой дефект наблюдается у членов одной семьи. Но как именно передается, определить не берусь. Однако можно заключить наверняка, это…
– Глаза родственников! – опередил нетерпеливый юноша.
Поверить в такую простую и логичную связь было трудно. Во всяком случае, Родиону пока не хватало на это силы духа. Но из нее совершенно очевидно вырастала новая и неожиданная цепочка. Характер требовал проверить ее на прочность.
Рассыпавшись в благодарностях не хуже придворного льстеца, Ванзаров передал криминалисту анонимные письма, умоляя выяснить еще и на этот счет все, что можно. А сам торопливо покинул участок. Все-таки дышать ртом утомляло до невозможности.
9
Филер явился прямо как Конек-горбунок, даже посвист не требовался. Судя по докладу, силы госпожи Блохи оказались не безграничны. После вчерашних подвигов сделала передышку, с утра более не выходила. Родион собрался идти напрямик, то есть в нумер, как вдруг из дверей дома Макарьева выпорхнуло создание в светлом платье под игривой шляпкой и направилось волнительным шагом в сторону Екатерининского канала. Приказав Курочкину быть под рукой, Ванзаров припустил за дамой. В полном смысле.
Господин Чалыкин, титулярный советник, служащий городской думы, отпросился со службы пораньше, чтобы отдаться утехам недорогой, то есть платной, любви. Обсудив цену с барышней, несколько в возрасте, но достаточно милой, поторговался и уже было согласился, как вдруг некий субъект, слегка помятый, но в теле, резво схватил ее за руку, дернул на себя, сурово заявил: «Эта барышня занята», и увлек за собой.
Чиновнику только и оставалось выругаться с досады. В самом деле, не будешь же драться на улице за самку, не те, знаете ли, времена. Культура победила дикость в некоторых вопросах.
Липа как ни в чем не бывало просунула руку глубже под локоток, прижалась и спросила нежно журчащим голоском:
– Куда меня ведете?
Стальное сердце выдержало прикосновение теплого женского бока, только биться стало чаще. И почему-то в ушах юного чиновника.
– Куда делись мрачные мысли, цветете и хорошеете, – сухо заметил он.
– Ах да. Нельзя же все время думать о плохом. И ребенку вредно. – Липа кокетливо улыбнулась. – Такой сильный и страстный. Так беспокоитесь обо мне. Женскому сердцу надо совсем немного теплоты… Вы так внимательно заглядываете мне в глаза, словно хотите узнать мою душу. Смотрите-смотрите… Такой милый… У вас красивые глаза. И усы чудные… Я говорила, что они вам идут?
– Говорили слишком много. И слишком мало правды.
– Вам не идет хмуриться, милый мальчик. Правда – это так скучно…
– Куда интересней выдумать историю о родителях в Базеле и сценическом таланте по части глотания шпаги. И о том, что не знали соперницу. Врать так глупо. Зачем?
– Надо получать удовольствие от жизни. Хотите познать глубину страсти?
– Обязательно. Но не сейчас. – Родион крепче прижал маленькую ручку, мало ли что. – Куда интереснее выяснить простой вопрос: отчего вы вернулись в профессию так стремительно, как только узнали о смерти Нечаевой?
– Не понимаю, о чем вы.
– О том, что за вчерашний вечер и сегодняшнее утро вы заработали около сорока рублей. Примерно половину моего месячного жалованья. Другой простой вопрос: зачем понадобились деньги? Отчего такая срочность?
– Следили за мной? Как некрасиво… А еще воспитанный мальчик…
– Что подсказывает жизненная логика? Бородин – богатый и нежадный. Его невеста номер один тихо скончалась. Но невеста номер два цела и невредима. Почему бы ей не включить женское обаяние и не вернуть себе жениха? Почему бы не рассказать о ребенке? Почему бы не попросить денег, раз они так нужны?
– Нельзя быть таким болтливым. Мужчине это не идет. Не тяните, больно…
– Но госпожа Незнамова поступает наоборот: не боясь опасности, о которой предупреждал мудрый чиновник полиции, то есть я, отправляется прямиком на панель. Для чего?
– Мне становится скучно. Давайте поговорим о вас.
– Еще вопросы: почему госпожа Незнамова проиграла матч? Почему на ее победу, в которую только сумасшедший поверил бы, сделаны огромные ставки? И кто этот романтический храбрец?
– У меня чудесная мысль, Ванзаров! Сыграем на бильярде! Фору дам. Хотите два шара? Нет – три! Только на ставку не скупитесь, скажем, пятьдесят рублей?
– Ставку? Это можно. Только объясните, для чего ваша соперница накануне матча сняла все сбережения и куда они загадочным образом делись. И еще три тысячи взялись. И все были поставлены на невероятный выигрыш госпожи Незнамовой.
– Погода чудесная… Прокатимся с ветерком…
– Так что же случилось, Олимпиада Ивановна? Почему Варвара вдруг наплевала на деньги и выиграла матч? Что произошло? Что показала безумным киксом, когда партия была у нее в руках?
– Довольно… Пустите…
Но Ванзаров держал крепко. Липа трепыхнулась и затихла.
– Что вам надо от меня? – спросила внезапно резким тоном.
– Для чего вчера приезжала ваша родственница?
Липа упрямо молчала. Даже не стала выкручиваться.
– Где и когда познакомились с Аглаей?
– С кем? – спросила она удивленно. – Про какую Аглаю уже в другой раз говорите? Не знаю я никакой Аглаи.
– Вашу родственницу зовут Глафира Панкратовна Кошелева?
– Так вы и это пронюхали? О, какой вы сыщик…
– Чиновник полиции. Что известно о ваших родителях? Тетушка рассказывала подробности?
– Это очень личный вопрос. Мы почти не знакомы. Я, право, не знаю…
– Заодно познакомимся. Кто были ваши мать и отец?
– Вы не поверите…
– Поверю, если не станете лгать.
– Почти нечего. Сколько раз пытала тетушку, но она отговаривалась. Мне кажется, я незаконнорожденная дочь какого-нибудь графа и кухарки.
– Первого ребенка отдали на воспитание Кошелевой?
Липа замерла, словно попала подметкой в клей.
– Откуда… – кое-как выдавила она.
– Полиции все известно, – нагло заявил Родион, не имевший в распоряжении ничего, кроме логики и умения делать выводы. – Где этот ребенок сейчас?
– Вы делаете мне больно.
– Потерпите. Ах, в моральном смысле? Облегчите боль признанием.
– Умерла при рождении, – тихо ответила Липа и отвернулась. Быть может, чтобы не показывать слез. Или что там происходит с женщинами, когда они не в себе. Но полицейскому со стальным сердцем это не помешало:
– Где похоронена?
– На Смоленском.
– Кто отец?
– Да кто его знает…
– Из сиротского дома попали в дом терпимости?
– Куда же деваться бедной сиротке, красавчик. – Незнамова подмигнула обольстительно, как будто вмиг позабыв свои горести. Нет, все-таки не такая уж плохая актриса, зря антрепренеры отказались.
– К Ардашевой, что ли?
– Какой прыткий. Проболталась, старая карга. Вам-то что? Было и быльем поросло.
– Нет, не поросло. Иначе бы рок не собрал три жертвы. Наверное, безвинные.
Кажется, Нечаева опять не поняла. Или сыграла мастерски, хоть таланта нет.
Ослабив хватку, Родион перечислил тела в порядке обнаружения. О предсмертной записке тоже не забыл.
– Горничная наложила на себя руки? – с необычайным интересом спросила Липа. Прямо-таки с неприличным интересом.
– Чего не бывает от несчастной любви к господину Бородину.
– Вы меня заинтриговали…
– Логика подсказывает, что яд, которым была отравлена госпожа Нечаева, принесла Тонька. И тут надобно задать главный вопрос. Понимаете какой?
– Нет, – искренне призналась Липа.
– Почему флакончик бромэтила предназначался ей, а не вам?
Судя по задумчиво наморщенному лбу, барышня взвешивала. Тщательно и осторожно. Ведь на одной чаше весов помещалась ее жизнь.
– Я могу быть свободна?
– Это во Врачебно-санитарном комитете узнайте.
Не прощаясь, Липа быстро пошла в сторону меблированных комнат.
За спиной бесшумно вырос Курочкин:
– Хитрая бестия.
– Блоха, сами же окрестили, – сказал Родион с некоторым уважением. – Не упустите ее сегодня вечером, Афанасий Филимонович. Теперь она знает, что за ней следят. Будет осторожничать и хитрить. Сегодня должно что-то произойти. Очень важное.
– Никуда не денется, – заверил филер.
От этих слов стальное сердце чиновника полиции стало биться уверенней и спокойней. Жаль, что шальная догадка не подтвердилась: на зрачках Липы не было и следа наследственной искры.
10
Бильярдный зал «Hotel de France» с трудом вмещал зрителей, собравшихся ради редкого зрелища. Показательное выступление давал гений французского карамболя монсеньор Клавель, скромно названный в афише профессором бильярда. Посмотреть было на что, это вам не кунсткамера с уродами и не заезжая певичка. Клавель демонстрировал подлинное искусство владения кием. Начал с того, что с одного подхода набрал 150 очков в трехшаровый карамболь, всухую выиграв партию. Получив заслуженные бурные аплодисменты, монсеньор занялся карамбольными фокусами. Публике было предложено заказывать любые удары: оттяжки, дуплеты, триплеты – выполнял любые просьбы с любой позиции. Далее начались невообразимые чудеса. Установив цилиндр в центре стола и положив в него красный шар, Клавель ударил так, что биток завертелся вьюном, подпрыгнул, скакнул в цилиндр и стукнул шар.
Скромно поклонившись на бурю восторгов, монсеньор поставил бутылку, на горлышко водрузил красного и невообразимым ударом сбил его карамболем – от белого шара. Но верхом искусства стал удар в стиле Вильгельма Телля. Установив на растопыренных пальцах маркера шар, как яблоко, Клавель сбил его от двух бортов и карамболя, что объяснению физикой уже никак не поддавалось. Что тут скажешь: виртуоз. Это вам не на скрипке пиликать, тут головой думать надо.
Публика неистово бисировала. Общий восторг захватил даже Родиона. Отбивая ладошки, он посматривал на Ирму, которая радовалась чудесам сдержанно. И не он один посматривал. Затеряться в мужском обществе даме с пиратской повязкой так же трудно, как хорошенькой блондинке. Взгляды все равно будут жалить. Хоть не облизывать.
Фрейлейн фон Рейн, кажется, давно привыкла к производимому впечатлению и не тратила внимания на пустяки. Ее вниманием целиком завладел Бородин, который переживал триумф Клавеля со смешанным чувством зависти и обожания. К этому часу Нил Нилыч некоторым образом преобразился. Следов похмельной печали как не бывало, вечерний смокинг сидел как родной. В общем, Бородин сиял как дорогой, даже роскошный подарок.
Клавель как раз решил удивить номером с кружащимися шарами, когда Родион требовательно дернул за локоть. Нехотя оторвавшись от зрелища, Бородин отошел к самому дальнему столу, выставил пирамиду и протянул кий:
– Охота вам в такой вечер заниматься ерундой? Может, отложим?
Суровый юноша проигнорировал жалобный тон. Приняв инструмент, внимательно осмотрел, словно боялся подцепить занозу, и повертел колесом:
– Куда бить?
Лицо Бородина исказила гримаса. Поставив на меловую линию красный шар, ласково, как несмышленышу, объяснил, что битком надо разбить пирамиду, а кий держать так же свободно и легко, как держит смычок хороший скрипач.
– Покажите, – последовал строгий приказ.
Бородин издал неясный звук и принял стойку для удара, да такую, что только картину писать: левая нога выдвинута вперед, прямая, правая несколько отодвинута назад, согнута в колене, идеально прямая спина наклонена к столу. Рука с кием уже пошла на размах, как вдруг Родион спросил:
– Варвара говорила, что беременна?
Кий саданул в нижнюю часть битка, шар подпрыгнул и покатился к борту, не задев пирамиду. Великий мастер произвел детский кикс. Все еще держа кий меж опорных пальцев, Нил оторопело спросил:
– Как?
– Меня больше интересует вопрос, от кого.
Молча вернув красного на позицию, Бородин разбил пирамиду. Шары разошлись удобно: на игру встало три, не меньше.
– Ну и сюрприз приготовили, – наконец сказал он. – Нельзя было сразу. Ваша очередь.
– Играйте, поучусь со стороны. К этому сюрпризу не имею никакого отношения. В лучшем случае – господин Лебедев. Да и то обнаружил на вскрытии.
Нил застонал, как от желудочной рези:
– Сколько было?
– По выводу криминалиста, плоду четыре недели. Подходит?
Почти не целясь, Бородин положил дальний шар.
– Мне трудно об этом говорить.
– Понимаю: такое горе. Молодая невеста, будущая мать, скорее всего, вашего ребенка, восходящая звезда бильярда. А еще звезда «Петербургского листка», вознесенная вашими задачками.
– Нет, это совсем не то.
– Играйте, Нил Нилыч, вон того – мертвый шар, ляжет легко, и выход есть.
Бородин послушно исполнил удар. Шар прыгнул в лузу, потерся и свалился в сетку.
– Вы большой мастер, – похвалил Родион. – А у левой лузы дуплетом можете?
Кий лег на прицельную линию, ударный конец его плавно пульсировал между указательным и безымянным пальцами. Правая рука уже отошла на удар, как вдруг Ванзаров сказал:
– Кстати, Липа тоже беременна.
Нельзя говорить под руку даже чемпионам. Бородин дрогнул, кий ушел не туда, биток скакнул через борт. Два кикса в одной партии – редкий позор. Подбирать упавшего красного пришлось Родиону. Нил замер с кием:
– Нарочно мучаете?
Поставив биток к борту, как полагается правилами, бильярдный неумеха туда же пристроил кий:
– Вы уж решите – или мучаю, или спасаю.
Теперь и Бородин отшвырнул бесполезный инструмент и дрогнувшим голосом, будто со слезой, спросил:
– Зачем вы со мной так?
– Нет, Нил Нилыч, это вы поступаете загадочно и необъяснимо.
– Да что же я такого сделал?
– Во-первых, нагло и неумно врете.
Родион катнул белого: шар толкнул стоявшего у лузы, и тот свалился. Получилась «афера». Ванзаров продолжил:
– И этого достаточно.
– Хорошо, помогал Варваре с газетой, но что же тут преступного? А про ребенка… детей, поверьте, ничего не знал!
– Еще Липе составили протекцию в «Аквариуме».
– Вы и сюда залезли?
– Жалеете, что не послушали Аглаю, не закопали глаз? А вместо этого побежали в полицию?
– Почему я должен жалеть?
– Потому что залез я, как выразились, глубже, чем рассчитывали.
– Бред какой-то. – Бородин схватил шар и принялся крутить его в руке. И очень зря: у него за спиной Ирма изготовилась к прыжку, так что Ванзарову пришлось даже состроить страшные глаза: опасности нет.
– Попробуем разложить то, что названо бредом, в логическую цепочку. – Родион чуть сдвинулся с линии прямого броска шаром. – Итак, состоятельный и неженатый господин Бородин приносит в дом целый пуд счастья. Аж две невестки. Матушка его, очевидно давно мечтающая о внуках, готова принять любую. При этом выбор господина Бородина странен до невероятности. Одна барышня – бланкетка, другая – еще числится по тому же Врачебно-санитарному комитету. Вопрос: отчего такой странный выбор? Логичный ответ: обе прекрасно играют на бильярде. Логичный, но недостаточный. Оказывается, одну из них господин Бородин обучил игре на спор. Впрочем, как и другую. Барышни, что называется, спарринг-партнеры. Или партнерши. При этом господин Бородин уверяет, что они не знают друг друга…
– Это правда, они не знали! – вставил Нил. – То есть хочу сказать: не знали, как я представлял их матушке…
– Возможно, – согласился Родион. – Но это не главное. Происходят иные странные происшествия. Господин Бородин составляет задачки, разрешает публиковать их под фамилией Нечаевой. При этом делает все возможное, чтобы бездарная шпагоглотательница выступала на сцене. Дамам шьются туалеты в самом дорогом ателье столицы. Одна из них живет в роскошных меблированных комнатах. Другая – не отказывает себе в редких духах. Зачем такие траты? Логичный ответ: дамы потребовали плату за участие в чем-то…
Нил просто ждал, не соглашаясь и не отвергая.
– С этим ясно, – продолжил Родион, не дожидаясь аплодисментов. Не себе, Клавелю, конечно. – Не раскрыт другой вопрос: для чего такие сложности господину Бородину? Быть может, от скуки? Маловероятно, ведь господину Бородину есть чем себя развлечь. Попробуем с другого конца. Назначен решающий матч между барышнями. Варвара превосходит соперницу на голову. Однако бешеный интерес знатоков вызывают ставки на победу заведомо более слабого игрока. И тут появляется некая дама, до тех пор неизвестная бильярдному миру, которая в порыве щедрости кладет пять тысяч на победу Незнамовой. С чего вдруг? Только если результат ей известен. Вспомним, как развивались события. В решающий момент, когда счет был равным и судьба висела на волоске, Нечаева вдруг делает кикс. Но делает его так грубо и опасно, словно плюет в лицо. Кому? Логика указывает на Липу. Очевидно, понимая это, Незнамова выбита из колеи, не может взять партию, которую в той позиции выиграл бы и слабейший игрок. В итоге Нечаева побеждает. Почему? Быть может, решила выиграть нечто большее. Что происходит с неизвестной, поставившей пять тысяч? Теряет не только их, но и двадцать пять тысяч призовых. Знаете, что в этом странного?
Ответом юному чиновнику полиции стал шквал аплодисментов в дальнем конце зала. Месье Клавель был на высоте. Не смутившись, Родион продолжил:
– Во-первых, со счета госпожи Нечаевой, на который переводились ее гонорары, были сняты все средства, как раз перед матчем. В комнате их не оказалось. Допустим, исчезли бесследно. Но куда более загадочно, откуда взялись еще три тысячи, недостающие до пяти. Случайно не знаете?
– Ах вот в чем дело, – Нил словно очнулся от летаргического сна. – Теперь понял. Хотите сказать: я провернул аферу? Подготовил двух игроков, неравных по силам, чтобы тайно сделать ставку на слабого и сорвать банк? Но это даже не дико, это смешно! Бильярд для меня – высокое и чистое искусство. Для чего пачкаться грязью, от которой век не отмыться?
– Двадцать пять тысяч – не лишние и в грязном виде.
– Для вас – может быть. Но у меня есть состояние. Богатство спасает от мелких подлостей. Вам это трудно понять.
Получив оплеуху, Родион стерпел и виду не подал, только усы опасно вздыбились. Теперь слова подбирал тщательно:
– Я не сказал: лично вам. Быть может, появился некто, кто требовал от вас такую сумму. Чтобы не разорить семью, были вынуждены пойти на это.
– Милейший Ванзаров, это романтический бред, – дружелюбно заметил Нил. – От вас, прагматика и реалиста, такого не ожидал.
– Вы так думаете? А если сделать предположение, что этот самый некто узнал о вашем прошлом что-то такое, что стоило больших денег?
– Повторяю: бред.
– Например, кто-то предъявил веские доказательства вашей страсти к четырнадцатилетним девочкам.
Умильно заморгав ресницами, что вовсе не шло такому блестящему господину, Нил промямлил:
– Откуда вы…
– Не волнуйтесь, это касается только вашей совести. У меня нет никаких доказательств, а искать их я не собираюсь. Вопрос в другом: вас могли шантажировать. Признаться в этом господину Вендорфу или мне было невозможно. Вот и пришлось выдумывать историю с женитьбой. Это логично и просто. Что же касается глаза, он замечательно вписывается в эту цепочку: предупреждение о серьезности намерений и одновременно напоминание о чем-то, памятном вам. Вот и весь рок. Сюда же вписывается смерть Варвары – наказание за выигрыш матча. Ну как?
Шар выпал из массивной ладони бильярдиста, плечи опустились, и весь он сдулся, словно кукла на самоваре, из которой выпустили пар. Бдительная барышня фон Рейн успокоилась.
– Господин Ванзаров. – Нил говорил тихо, за триумфом Клавеля его было едва слышно. – Могу вам поклясться чем угодно… Спасением души, жизнью своей матушки, жизнью нерожденного ребенка моего. Чем хотите. Никакого шантажа не было…
– А что было?
– В том-то и дело: ничего! – крикнул Бородин и осекся. – Знаю, не верите мне. Да, у каждого есть грешки, раз уж покопались в них, но это моя болезнь и мой стыд, ничего не могу поделать. Я хотел себя наказать, женившись на одной из… таких девочек, то есть проституток, которым испортил жизнь… Это моя боль и мой грех, они со мной всегда, они сильнее меня. Понимаете вы это?
– Хотите убедить, что не убивали Варвару и Марфушу? – быстро спросил Родион, так старательно готовивший свою атаку.
– Клянусь вам…
– Назовите кто. Вы должны знать.
Ноги подкосились, тело бильярдиста поехало вниз. Все еще держась за борт стола, Нил сползал на пол, так что виднелась одна голова. По щекам его побежали сырые ручейки. Сильный мужчина натурально рыдал на коленях:
– Клянусь! Я ничего не понимаю. Это кошмар, рок, напасть, не знаю что. Варвара умерла. Тонька отравилась. Марфуша разбилась, Аглая ходит сама не своя, матушка весь день рыдает, я живу как в аду. Умоляю, поверьте мне. Я так боюсь…
Даже стальная логика с таким же сердцем, бывает, сдаются. Подхватив массивного господина под мышки, Родион кое-как подтянул его тело, сотрясаемое рыданиями. Стакан воды, который принесла заботливая Ирма, оказался весьма кстати. Клацая зубами, Нил выпил, отдышался и успокоился.
– Простите, – кое-как проговорил он. – Вам не следовало этого видеть. Не сдержался, накипело… Ребенка Варвариного жалко. Я бы его не оставил, воспитал, научил играть в бильярд, рос бы в нашем доме.
– У вас остается второй шанс – с Олимпиадой Ивановной.
– Да-да, конечно… Это счастье.
– Придется поверить, что вы не Синяя Борода, – утешил жестокий юноша. – Во всяком случае, пока. А то мало ли что придет в голову, чтоб не жениться.
Бородин издал протяжный и жалобный стон, будто из резиновой игрушки вышел воздух.
– Ладно вам, шуток не понимаете. Лучше расскажите про Марфушу.
Размазав слезы здоровенной ладошкой, что выглядело жалостливо и комично, Бородин признался, что не знает о ней ничего.
– Блаженная, да и только, что тут скажешь, – добавил он. – Может, Аглая знает.
– Кстати, про Аглаю. Какие у нее литературные вкусы?
– Литературные? И это вас интересует? Удивительный человек…
– И все же – какие?
– От вас – нет секретов. Нянюшка боготворит классическую литературу, в основном драматургию. Когда-то в юности мечтала быть актрисой, но не получилось. Обожает читать всякие пьесы. Чем древнее, тем лучше. Греки всякие и прочая ерунда.
– А научная литература? Химическая? Медицинская?
Нил горько усмехнулся:
– Когда ей? Да и зачем? Изучать химические процессы варки варенья или установку банок при простуде?
– Вот и мне любопытно, зачем домоправительнице читать «Судебную медицину» доктора Карла Эммерта 1882 года издания.
– Вот уж не знаю. Спрошу.
– А заодно выясните у няни еще один пустяк.
– Пожалуйста. А что именно?
– Узнайте у нее, что за родственник госпожи Нечаевой лишился глаза, который оказался на горке ягод.
– Как? – глупо вылупился Бородин.
– Это я вас спросил, – поправил Ванзаров. – Забыть не могу, сколько варенья погибло.
Убедившись, что бильярдист достаточно пришел в себя, чтобы вернуться на представление Клавеля, Родион отпустил его и остался с Ирмой. Чтобы пошептаться в одиночестве. Даже если кто-то захотел бы подслушать – ни за что бы не смог: восторги фанатов карамболя оглушили отель.
11
Быть может, счастье – это всего лишь не мучиться с поиском своего места в мире. Афанасию Курочкину повезло необычайно. Почти сразу нашел он свое призвание. Призвание быть филером. Не сказать чтобы маленький Афанасий грезил о филерской службе, но как-то само собой вышло, что попробовал раз – и понравилось навсегда. Филерская доля была не тяжела для Курочкина. Мог он сутками пропадать на посту, не есть, не спать, а только вести назначенный объект. Наверное, в прошлой жизни был волком или тигром и в этой привычки зверя пригодились удивительно. Афанасий испытывал необъяснимый охотничий азарт, когда вел жертву, был невидимым и знал каждый шаг ее, нет, вздох. Филерский талант, одним словом.
Наблюдение за Блохой стало доставлять удовольствие. Барышня появилась в дверях через два часа, но была одета неброско, во все черное. Чтоб, значит, быть незаметной. Вот ведь глупышка. Осторожно осмотрелась по сторонам, заглянула на другую сторону улицы и только тогда крикнула извозчика. Такую манеру филер очень любил: объект знает, что его ведут, пытается засечь преследователя, но видит только обычных прохожих. Где ей обмануть самого Курочкина. Приятное волнение, всегда возникавшее, когда объект начинал проявлять строптивость, растеклось в душе Афанасия.
Блоха приехала на Апраксин рынок, велела извозчику ждать, побродила по темным закоулкам, зашла в трактир без вывески, где было темно и накурено, вышла оттуда под ручку с лихим пареньком, проехала с ним на Литейный проспект, пробыла в Версале с час и уже одна вернулась в меблированные комнаты.
Следующая вылазка была предпринята, когда на улицах зажглись газовые фонари. Блоха принарядилась в светлое и неторопливо, как на работу, отправилась по Вознесенскому. Почти сразу ее остановил худощавый молодой господин. Посмеялись, договорились и взяли извозчика. И тут Афанасий чуть не потерял объект. Ожидая, что бланкетка повезет клиента в Версаль, занял позицию на углу Екатерининского канала. Но когда Блоха исчезла более чем на пять минут, понял, что совершил ошибку. Бросившись со всех ног, успел заметить пролетку, повернувшую на Забалканский проспект. Ноги, которые кормят филера не хуже волка, не подвели.
Оказалось, Блоха повезла мужчину в трактир Сурогина, известный отличной бильярдной залой, где играла сама Мария Нилова – загадочная дама, всегда в черном платье, про которую ходил слух, что это переодетый мужчина, беглый монах.
Трактир был полон. На одном столе играли, другие были свободны. В этот вечер Нилова дала себе выходной или же отправилась смотреть на Клавеля. Заказав в бильярдную пива, Блоха предложила господину партию на три рубля. Пари было принято, игра началась.
Не всякий человек, входивший в соприкосновение с объектом, награждался кличкой. Однако новый господин такой чести удостоился и был занесен в филерскую книжечку под именем Стручок. Придумывание имен, хлестких и метких, было еще одной приятной стороной филерской работы.
Первую партию Блоха проиграла с треском. Стручок забрал выигрыш, поцеловал даме ручку, заказал еще выпивки и закуски, после чего они решили, что такой приятный вечер надо продолжить. Во второй партии разбивать выпало Стручку. Ударив сильно, он сделал хороший разбой. Блоха прокатила для виду и отдала стол. Стручок выиграл вторую партию. Впрочем, как и третью. Играл неплохо, почти не делал ошибок, но опытный глаз не мог не признать в нем новичка. Рука напряженная, удар слишком резкий, да и к столу бросается с такой яростью, будто на штурм.
Поражения на настроении дамы не сказались никак. Она требовала продолжать. Ставки были подняты до пяти рублей. Молодой человек был явно при деньгах. Не прошло и полутора часов, как долг Блохи вырос до двадцати девяти рублей – подряд проиграла шесть партий. Стручок проявил благородство и готов был списать долг, но дама весело засмеялась, сказав, что только вошла в форму. А потому предлагает поднять ставку до десятки. Как истинный джентльмен, Стручок не возражал.
Характер игры сменился внезапно. Блоха больше не допускала досадных промахов или нелепых киксов. Биток попадал в цель с коротким хлопком. Шары летели один за другим, противник не успевал подойти к столу. Проигранная партия доставила Стручку большую радость – аплодировал и отвешивал комплименты. Блоха их благосклонно приняла. И предложила продолжить. Конечно, Стручок согласился. Словом, вечер протекал замечательно.
Афанасий тщательно проверил бильярдную. Выход из нее был только один – через обеденную залу. Двери или занавесей, отвлекающих внимание, не было. Окон нет. Все столы просматривались без помех. Света достаточно. В открытую наблюдать за матчем – ошибка начинающего филера. А Курочкин давно обрел опыт.
Выбрав стол, чтобы держать под контролем все входы и выходы из трактира и залы, заказал ужин, не особо обильный, но восполняющий потраченные силы. И даже рассчитался вперед, чтобы в любую минуту сняться с места. Но, кажется, в ближайшие часы Стручок и Блоха не собирались расставаться. Да и зачем – игра пошла интересная. Дама только что выиграла вторую партию на червонец.
12
Вокруг Сенного рынка помещаются не только доходные дома и дома терпимости, но и заведения, где зарабатывают на хлеб насущный руками. Бессчетное число мастерских, в которых чинят, лудят, паяют, приколачивают, сверлят, шьют и сдирают шкуры с зайцев, пойманных в окрестных лесах, разместилось по подвалам и нижним этажам. За все, что требуется в домашнем хозяйстве, от починки кастрюли до заточки ножей, умелые руки брались с охотой и удовольствием. И брали совсем немного. Чтобы на жизнь хватило да детей прокормить, не говоря уже о женах, но тем всегда не угодишь.
Мастерские не закрывались допоздна, мало ли кому что понадобится. И в этот час жестяное дело слесаря Корчевина готово было услужить любому. Но в мастерской находился гость совсем нежеланный. Околоточный надзиратель Лужков, грозно насупив брови, будто сама власть явила свое вечно строгое лицо, сотрясал бумажкой, по виду – вырванной из иллюстрированного журнала.
– Это что такое? – грозно вопрошал полицейский мальчишку лет пятнадцати, в пыли, грязи и саже до самых бровей и напуганного не меньше. Блюститель распотрошил готовый заказ и теперь грозил листком.
– Это как понимать: в портреты государя императора с супругой примус заворачивать? Да ты знаешь, что это такое? Да ты знаешь, чем это пахнет?
Никитка запахов давно не различал, но сопливым носом шмыгнул прилежно.
– До вас, мерзавцев, приказ градоначальника довел? – ярился служивый. – Довел. А что в нем сказано, негодяй? А в нем сказано: «Признавая употребление для бумажной обертки с печатными портретами Особ Императорской Фамилии вообще не соответствующим цели, а при отпуске товаров в такой обертке из съестных лавок – прямо вредным для здоровья потребителей, поручаю объявить об этом торговцам с недопущением сего на будущее время». Недопущение сего! Вот что сказано!
– У нас не съестная лавка…
– Дерзить? Так сейчас тебя в участок!
Неизвестно, чем бы закончилась борьба против лиц императорской фамилии на упаковке, если бы строгий голос не сказал:
– Лужков, оставьте, он больше не будет.
Околоточный резво обернулся и вынужден был умерить обличительный пыл.
– Вам же сказали: здесь не съестная лавка, а жестяная. Про жестяные лавки в приказе упоминается? Вот именно – нет. Свободны.
Козырнув, Лужков убрался с несколько обиженным видом. А Ванзаров протянул мальчишке свой платок, хоть относительно чистый, но для соплей годится. И нечего фыркать: не дамы, чтоб за всякой ерундой следить. Это у них платочки должны быть чистыми, аж хрустеть, а тут серьезные неженатые мужчины. Понимать надо разницу.
Никитка, оставленный в мастерской за старшего, то есть в одиночестве, пережил нападение околоточного до глубины души, а потому испортил платок основательно. С платком пришлось попрощаться. Примостившись кое-как в помещении, где отовсюду торчали ржавые, острые и просто металлические предметы, Родион попросил объяснить, с чего вдруг подмастерье жестянщика стал почтальоном.
Запинаясь, мальчишка рассказал, что два дня назад к ним заглянула барышня, скромная, но приятная. Мастера, как обычно, не было, девушка предложила Никитке немного заработать. Показала два конверта, первый следовало отнести в тот же вечер, а другой – на следующий. За все хлопоты сразу дала серебряный рубль, обещала сегодня занести другой, но пока не приходила. Никитка и согласился: адрес поблизости, добежать быстро, заработок легкий.
– В котором часу барышня была?
– Мы часов не держим, – с важным видом ответил подмастерье. – Темно уже было.
– Вот погляди, – Родион вынул пару снимков. – Нет среди них той?
Тертый палец Никитки уткнулся в левую фотографию:
– Она и приходила.
– Не путаешь?
– Разве можно, и платье то же.
Не спеша приближаясь к дому, Родион старался найти свободное местечко хоть в одной логической цепочке. Место требовалось для странного факта: почему накануне важнейшего матча госпоже Нечаевой понадобилось пристраивать угрожающие письма? И вообще, знала ли Варвара их содержание или сама поработала чьим-то почтальоном?
Подобные размышления на прогулке имели только один недостаток: Ванзаров переставал замечать окружающее. А потому чуть не сбил с ног невысокого господина, возникшего на пути к родным воротам. Не глядя, Родион буркнул извинения, но господин отчетливо произнес:
– Добрый вечер, Родион Георгиевич.
С виду не скажешь, что человек в этом сером пальтишке – один из тайных властителей столицы. Сенька Обух выглядел самым обычным петербургским жителем. А вовсе не вождем воровского мира. Одиночество его в этот час на пустой улице было мнимым. Такие господа без свиты не появляются, не положено. Наверняка поблизости изготовились подручные. Родион, конечно, не испугался. Но был рад, если бы рядом оказалась барышня фон Рейн, а лучше старший городовой Семенов. Так, на всякий случай.
Обух выказывал дружелюбие как мог: руки держал на виду, при этом улыбался. Здороваться с полицейским права не имел, самоличное появление было высшим знаком уважения со стороны воровского старшины. О чем Ванзаров узнал несколько позже. Пока же, повинуясь интуиции, и он не подал вору руки, а только вежливо ответил:
– И вам доброго вечера, Семен Пантелеевич. Что-то случилось?
Обух оценил благородство юноши – любил сильных и честных соперников, не то что продажный Желудь. Но не об этом сейчас.
– Не дает мне покоя ваш интерес к Марфуше, – сказал он, не понижая голос. – Растревожили меня.
– Извините, не хотел.
– Не о том речь. Марфуша была для мира солнышком светлым. Все любили ее. И вот дошла весточка: нет больше Марфуши. Погибла душа невинная. Нехорошо погибла. Мир еще не знает, но, если узнает, сочтет за обиду. Надеюсь, понимаете?
Юного чиновника полиции неприятно поразило, как хорошо поставлен обмен информацией в воровском мире. Но вслух произнес:
– Это был несчастный случай. Ничего более.
– Почему расследуете вы?
– Смерть Марфуши к моему следствию имеет случайное касательство.
– Быть может, вам сказать неудобно. Только намекните. Мы не посмотрим, что господин Бородин знаменитая личность. Если Марфушу обидел, мир воздаст. Закон и справедливость не одно и то же, надеюсь, знаете. Как дело-то было?
Глаза вора буравили до самых печенок.
– Марфуша поскользнулась на лестнице, ударилась виском. Это был несчастный случай, и только. Желаете ознакомиться с протоколом вскрытия?
Впервые Родиону пришлось врать во спасение жизни. Не хватало, чтобы уголовники устроили Бородину вендетту. Это не загадка с глазом, тут кровь польется рекой. Наконец воровской старшина смягчился:
– Вам верю. Значит, такая судьба у доброй души. Отмучилась без страданий. Миру передам, чтобы глупостей не наделали.
– Буду очень признателен. И еще. Раз уж принимаете такое участие, может, узнаете что-нибудь из ее биографии?
– Уже постарались. Знал, что спросите, хоть не понимаю зачем.
– Это поможет внести ясность в расследование. С ее смертью никак не связано, – уверенно соврал Родион. Все-таки защищал красу и гордость российского бильярда.
– Ну, разве ясность. – Кажется, Обух усмехнулся, в темноте не разобрать отчетливо. – Марфуша и вправду была шкицой. С малолетства жила и воспитывалась в веселом доме.
– У Ардашевой? – перебил Ванзаров.
– Так знали?
Очень хотелось Родиону прихвастнуть, что сыграл ва-банк. То есть логика допускала такую вероятность, но крайне малую. И вот – удача.
– Эти сведения у нас имеются.
– Тогда остальное знаете.
– Более – ничего.
– Верю. Такого узнать не могли: Марфуша умом тронулась, когда рожала ребенка. Тяжело рожала, не в больнице, у старой повитухи, болью изошла, вот разум и не выдержал.
– Это происходило примерно шестнадцать лет назад?
– Значительно раньше. Лет тридцать тому, если не больше. Повитуха та давно померла. Про это не помнил никто, случайно у старика-швейцара выведали. У него в голове все путается, может, наврал. Да и слепой уже.
– А что случилось с ребенком?
– Умер. – Обух вздохнул, но не перекрестился. – Этого горя Марфуша не вынесла.
– Сколько же ей было тогда?
– Говорю же: шкица. Значит, рожала лет в пятнадцать. Если не раньше.
– Может быть, знаете ее фамилию?
– В нашем мире, господин Ванзаров, фамилия ни к чему. Но вот услугу, в оплату сведений, запрошу. Не возражаете? Благодарю. Так вот: как узнаете, кто повинен в смерти Марфуши, дайте знать. А мы уж справедливость восстановим. Тихо и аккуратно. Словно несчастный случай.
Поклонившись, Сенька пропал в ночи.
А Родион остался наедине со своей логикой. И хоть верил в ее непобедимую силу, рядом с Обухом она впервые показалась хиловатой. Что и говорить: логикой обуха не перешибешь.
