При игре на биллиарде вовсе не требуется ни тонкости чувств, ни творчества, ни гениальности. Нужно только обладать хорошим зрением и сообразительностью, а остальное сделает «школа» и практика.
Школа и правила биллиардной игры по методе знаменитого русского игрока С.Ф. Докучаева, Покровского и других. СПб., 1899
1
Да, господа, бывает все на свете хорошо так, что и не поймешь сразу, в чем дело: то ли летний дождь прошел, то ли какая другая напасть. Редко, но бывает. Такое вот хорошее утро выдалось. Родион подскочил полон сил, хоть спал не более трех часов, в прекрасном расположении духа, горя желанием подвигов, как молодой бычок перед корридой. Но и дальше все пошло хорошо. На лестнице не попался домовладелец, в трактире яичница не подгорела, а чай был крепок в самый раз. На улице стояла погода, какой лето прощается, – тепло и благодать. Дальше пошли и вовсе чудеса: никто не наступил на ногу, никто не толкнул на Сенном рынке, и даже извозчик не обдал пылью. Невольно в стальное сердце юноши заползло предчувствие: в такой день должно случиться что-то хорошее. Быть может, развяжется узелок бородинского дела? Всякое возможно.
Участок встретил юного чиновника, как старая гвардия божественного Наполеона. Ему улыбались и желали доброго дня, в ответ улыбался он и желал того же. Нечто вроде благоденствия, редко гостящего в этой стране, воцарилось само собою в присутственном месте. Родион с удовольствием уселся за свой стол и мечтательно уставился в окно, обдуваемый нежной прохладой. На душе было так хорошо, что незаметно отдался тайной страсти: различать запахи. И пахло как-то волшебно. Ни навоза, ни помоек и прочей городской вони, а только переливы крыжовенного варенья под мелодии черничного и яблочного. Как вдруг в воздухе повеяло чем-то неуловимо мерзким. Это ощутил не только нос Родиона. Кошка на заборе, тревожно выгнув спину, сиганула вниз, голуби заволновались и взлетели тучей, даже старая кляча, поворотя морду, прядала ушами и фыркала. Не прошло и минуты, как удушающий аромат, описать который нет ни сил, ни желания, заполонил все. Не веря счастью, Родион принюхался, фыркнул не хуже лошаденки и чуть не прыгнул до потолка. И было от чего.
Широко распахнув дверь, в участок вошла, нет, вплыла огромная фигура, при одном появлении которой будто вспыхнул свет и загремели фанфары. Родион сдерживался изо всех сил, чтобы не кинуться навстречу и не схватить вошедшего в охапку. Фигура затянулась сигаркой с жутчайшим никарагуанским табаком, выпустила струю дыма, от которой пригнулись курящие чиновники, и громогласно заявила:
– Что это в вашем участке вечно духота! Хоть бы окна открыли, а то не продохнуть, да. Живете как на конюшне, господа. Или мылись бы чаще…
Ну, конечно, это был Лебедев. Кому бы еще позволили такую восхитительную наглость. Великому криминалисту сходило многое. Был он настолько обширен, что обычные мерки признали для него мелковатыми. Начать с того, что рост имел гренадерский, а обхват груди героический. Характер – бурный, разнообразный, но веселый, что подкашивало барышень не хуже пули. Голос громогласный, манеры развязные, за словом в карман не лез, под горячую руку как-то отвесил тумака самому приставу 2-го Спасского участка. Но главное, в рамки приличий не помещался его талант, пугающе безграничный. Все научные способы раскрытия преступлений – известные, новейшие и неоткрытые, все тонкости криминалистики знал он в совершенстве. Не было в России, а может, и в Европе эксперта, заслужившего такой авторитет. Что называется – по делам его и воздалось ему. Заработанная к тридцати годам слава дала совершенную свободу в отношениях с людьми. Дураков называл дураками в глаза, а умных не жалел хвалить. Начальство его смертельно боялось, но тайно боготворило. Так что более гремучей смеси разнузданности и мастерства вряд ли сыщете.
К тому же Аполлон Григорьевич слыл модником. Как любой счастливо неженатый мужчина. Уже с утра облачился в роскошный кремовый пиджак с бутоньеркой из фиалок, вызывающе полосатый жилет, ботинки сверкали чуть не кобальтовым блеском. Отдохнувший щеголь не забыл прихватить и походный чемоданчик криминалиста. Мало ли что.
Не зная, как себя вести, Родион замер.
Легкой походкой человека из отпуска Лебедев приблизился, не церемонясь, водрузил чемоданчик на стол и пыхнул сигаркой:
– Ну, юный гений, как служба? Много жуликов изловили без меня?
Протянутую ладонь, крепкую и обожженную миллионом химикатов, Родион пожал со всей горячностью, на какую было способно стальное сердце. Как же обрадовался появлению своего… друга. Да, можно сказать это бесценное слово. Знакомству их было от роду три месяца, но как-то сразу вышло, что эти столь разные господа ощутили душевную близость и нашли друг в друге глубокий интерес. Необъяснимая химия ума, чего тут говорить.
– Милый Аполлон Григорьевич! Как мне вас не хватало…
На усатой физиономии чиновника полиции застыла такая искренняя, распахнутая радость, что Лебедев в смущении хмыкнул, отправил сигарку в окно и приобнял юношу. Трогательно, прямо слеза наворачивается.
Выпорхнув из нежного захвата криминалиста, Родион засуетился, выясняя, не принести ли чаю или… чаю. Водка в участке держалась для городовых по штатному распорядку, но какая водка в такой час.
– Ванзаров, хватит мельтешить. Я сыт и пьян любовью.
Родион послушно сел:
– Прямо не могу поверить: вы! У вас же отпуска еще недели три осталось. Это чудо… Или что-то приключилось?
– Надоело, – Лебедев сбил пылинку с бутоньерки. – Каждый день одно и то же: новый роман да новый роман. Дамы в Ялте как с цепи сорвались. Вам бы туда. Усы имели бы успех. Махнем на будущий сезон? Вследствие изобилия набил оскомину, да. Ну в самом деле – только живые и разгоряченные тела. Ни одного трупа за две недели. Представляете эту пытку?
Заниматься подобными упражнениями Родион не собирался, мало ли, вдруг разгорячится. Зато совсем другая страсть не давала покоя.
– Как вообще отдохнули? Успешно? Сил набрались?
Светская интонация не помогла. Лебедев погрозил пальцем:
– О, коварный! Вижу, готовите подвох, да.
– С чего взяли?
– Ох, Ванзаров, уж хитрющий. Но меня не проведешь, да.
– Ничего подобного и в мыслях не было…
– Ладно церемонии разводить, вываливайте на голову старика Лебедева, что накопали.
Но с этим пришлось повременить. Пробило десять, и, как по команде, напротив стола выстроилась шеренга. Юный чиновник несколько подзабыл, что приказывал еще вчера. Смущаясь присутствием друга, принял суровый вид, предъявил фото барышни Москвиной и начал командовать. Во-первых, было приказано размножить снимок. Далее, чиновнику Редеру поручалось обойти все гостиницы в поисках пропавшей. Это же велел сделать чиновнику Кручинскому, только в меблированных комнатах. А вот чиновнику Матько доверил проверить пансионы. Господа полицейские приняли указания как личное счастье и немедленно убрались из участка.
Событие произвело на Лебедева впечатление.
– Гляжу, время они даром не теряли. Не хватало, чтобы пристав честь отдал.
Ванзаров хотел объяснить, что это все ерунда, и не виноват он, и вообще это отблеск власти полицеймейстера, чиновники же отправлены, чтоб не мешались под ногами. Многое хотел объяснить. Но тут, как назло, с верхнего этажа явился Желудь, подобострастно отдал честь и спросил, нет ли каких указаний для него. Залившись краской, Родион буркнул что-то невразумительное. Пристав поблагодарил и отправился руководить порядком на улице.
Закинув ногу на ногу, Лебедев спросил глубоко елейным тоном:
– Ничего, что сижу, ваше благородие?
Родион готов был от стыда провалиться. А потому полез за банкой. Вынул предмет, болтавшийся в водке, поставил на край стола и многозначительно добавил:
– Вот.
Аполлон Григорьевич прищурился:
– Сами выдрали или кто подарил?
И опять объясниться не дали. В участке появилась Ирма. Ах как не вовремя! Увидев даму в пиратской повязке, красотой спорящую с дохлой акулой, Лебедев потерял дар речи. От всех этих происшествий Ванзаров чуть не вспотел, но вынужден был принести извинения и отбежал пошептаться с Ирмой. Барышня-сыщик все поняла, отправилась немедленно, но наградила криминалиста нехорошим взглядом, в котором, быть может, удалось разглядеть что-то вроде ревности. Совсем обессилев, словно пробежал до Крестовского острова, Родион плюхнулся в кресло и ладошкой вытер лоб.
– Это что за фея? – обретя дар ворочать языком, осведомился Лебедев. Кажется, и он не испытал к барышне теплых чувств. И почему так бывает?
– Да это так. Из берлинской полиции… Коллега… Занималась исследованием публичных домов. Ну и мне помогает немного. По мелочи, – пролепетал Ванзаров.
– Всегда знал, что вы талант! – одобрительно заметил Аполлон Григорьевич. – Но теперь вижу: и жулик отменный. Надо же такое придумать: хочешь глаз обратно – изволь работать! Бедная берлинская полиция. Приехала в Россию опыта набраться, тут ей зенки и выдрали. Осталось Скотланд-Ярд таким же макаром запрячь и Сюрте заодно.
Бедный юноша уже и не знал, как выпутаться. Но Лебедев сжалился. Рассматривая банку, разрешил изложить историю, давно уже просившуюся на язык. События, пересказанные четко и сухо, без эмоций и догадок, одни факты, как учит логика, оставили криминалиста внешне равнодушным:
– Чего именно хочет от вас Бородин? Злодеяния как бы нет.
– Это самый главный и непонятный вопрос. Формально – защитить от рока.
– А на самом деле? Что расследуем?
– Я бы пока воздержался от выводов, – дипломатично ответил Родион.
Размяв мускулы спины, приметные под пиджаком, Лебедев встал и подхватил чемоданчик. Все же пригодился:
– Ну и где ваша красотка?
– В мертвецкой участка, – Родион собрался проводить.
– Так и знал, – скроил печальную мину Лебедев. – Не успел человек из отпуска вернуться, а его сразу в морг. Работа – это счастье, да!
2
Редакция и контора ежедневного «Петербургского листка» располагались на Екатерининском канале. То есть счастливо процветали под властью 4-го Казанского участка, если не сказать в двух шагах от него. Выставленный из холодной мертвецкой за излишнюю горячность и попытки совать нос под скальпель криминалиста, а также надоедливые вопросы, нашли ли уже что-нибудь, Ванзаров решил убить томительный час ожидания в приятной беседе. Хотелось к тому же ознакомиться со сплетнями, до которых репортеры большие охотники.
Чиновника полиции, как дорогого гостя, отвели прямиком в кабинет редактора. Господин Лихоткин в это время суток пребывал в благодушном расположении духа: утренний номер уже продавали мальчишки-газетчики, а до вечернего еще оставалось часа два-три покоя, пока газетная мясорубка не закрутится на полную силу. Визитера принял в буквально распростертые объятия. Нельзя сказать, чтобы Ванзаров уже приобрел славу, скорее наоборот, но недавнее дело, аккуратно сброшенное приставом в газету с поминанием ванзаровских заслуг, уже сослужило хорошую службу.
Опережая предложение выпить-закусить, Родион предупредил: у него считаные минуты, а потому сразу к делу.
– Могу узнать кое-что об одном из ваших авторов? Неофициально.
Лихоткин заговорщицки подмигнул, дескать, сыскной полиции выложит все, что знает, только укажите.
– У вас публикуется некая госпожа Нечаева. Бильярдные задачки.
Бравый редактор заметно скис, погрустнел и даже переместился из-за командного стола поближе к гостю, вроде для интимной беседы.
– Могу надеяться, что это не покинет стен комнаты?
Родион обещал похоронить в душе своей все, что узнает.
– Понимаете… – Лихоткин манерно замялся. – Дело в том, что она не совсем автор.
– Псевдоним? Наподобие Розового Домино?
– Не псевдоним. Барышня действительно приносит задачки и расписывается в гонорарной табели. Но…
– Все останется между нами. Печать тайны и все такое. Надеюсь, слову сыскной полиции верите?
Волшебные слова развязали язык.
– Задачки составляет не она.
– Неужели? Вот это да! И все удалось сохранить в тайне от редакции? Поразительно! Вы большой мастер! – Родион не скупился на комплименты, чтобы подсластить главный вопрос. – А кто же автор?
– Некий господин Бородин, – прошептал Лихоткин.
– Нил Нилыч? Звезда петербургского бильярда? Маэстро кия и волшебник шаров? Ну надо же! Как уговорил вас?
– Дружеское одолжение. И сама скромность. Объяснил, что земной славы ему и так хватает, надо давать дорогу молодежи. Читателям будет занятно разгадывать загадки, написанные рукой юной бильярдистки, а не матерого волка.
– Меня не интересует сумма, в которую Бородин оценил дружеское одолжение. Только его доводы.
Лихоткин смущенно хмыкнул, но запираться не стал:
– Поверьте, все было обставлено именно так. Но я-то знаю, в чем дело…
– Тайна и могила.
– Верю вам. Дело в том, что господин Бородин как-то раз поспорил, – редактор перешел совсем уж на интимный тон старого сплетника. – Год назад в бильярдной зале «Отель де Франс». Выиграв подряд четыре партии, заявил, что в бильярдной игре нет тайн, одна техника. Берется обучить любого, да хоть барышню с улицы, и сделать из нее отличного игрока за месяц. И сделал.
– Госпожу Нечаеву.
– Так вы же все знаете! – расстроился Лихоткин. Пришлось успокоить: только логика и ничего более. Редактор продолжил: – Но господа бильярдисты сочли, что дама была специально подучена. Тогда Бородин предложил пари, чтобы ему предоставили любую. Как раз в клубе находилась…
– Госпожа Незнамова, – опять встрял Родион. Что за характер нетерпеливый!
Лихоткин только кивнул.
– Значит, результатом двух пари стал позавчерашний матч?
– Репортер дал подробный отчет. Великолепно описал.
– Да, чудесно, – соврал Родион, вспоминая, что за вчерашний день не успел просмотреть ни одной газеты, вот до чего дошло. – Но при чем тут задачки?
– Ничего не утверждаю… Одни слухи…
– Разумеется.
– Бородин таким образом расплатился с госпожой Нечаевой за согласие быть спарринг-партнером.
– То есть госпожа Незнамова не просто была знакома с Варварой Ивановной, но обучалась игре при ее помощи?
– Именно так, – Лихоткин сделал многозначительную мину: дескать, у богатых свои причуды. – Это всем известно. Потому такой интерес к матчу.
– Я заметил, – меланхолически согласился Родион, пытаясь сплести новую логическую цепочку. Но нить рвалась, не желая вязаться.
Репортерским нюхом Лихоткин уловил запашок жареного и стал аккуратно выяснять, о чем раздумывает сыскная полиция. Родион улыбнулся во все усы:
– Скажите честно: гонорар барышне платите?
– А как же. Задачки хорошие, читатели довольны. Двадцать пять рублей.
Итого, в месяц выходит сотня. Без шика и блеска жить можно. Разумеется, без роскошных духов. Откуда же барышня берет средства, чтобы свести дебет с кредитом? Бильярдом, что ли, зарабатывает? Или Нил щедр без памяти? Нет, этот скорее кий подарит или ужином угостит.
– За деньгами в контору приходит?
– Госпожа Нечаева просила переводить на ее счет в Торговом банке. Удобно, и мы там счета держим.
– Вы очень помогли, – сказал Родион, покидая газетное кресло. – И я не могу остаться в долгу. Мой совет: тщательней подбирайте авторов.
– Что такое? – встревожился редактор.
– Если конкуренты пронюхают, что в уважаемой газете публиковала статейки бланкетка, может выйти неловкость. От меня ничего не узнают, но сплетников полно.
Редактор живо представил, что может быть. И ужаснулся. Что за странность: репортер пишет, за что платят. Это никого не смущает. Но если печатается настоящая проститутка – скандал. Парадокс, да и только.
Газетчик благодарил безмерно, обещая немедленно пресечь безобразие.
– В этом нет нужды, – Родион повернул к двери.
Лихоткин недоуменно выжидал.
– Госпожа Нечаева внезапно скончалась у себя в номере. Как раз сейчас заканчивается ее вскрытие, – пояснил честный юноша и поскорее вышел из кабинета.
А то ведь репортеры как дети: дай им конфетку – потребуют всю коробку.
3
Кабинет великого, без кавычек, криминалиста помещался в особняке Департамента полиции на гранитном берегу речки Фонтанки, как раз напротив Инженерного замка – мрачного и цареубийственного. Где император Павел получил по лбу табакеркой от верных друзей своего сына и наследника, впоследствии императора Александра Благословенного. Как, однако, все переплетается. Но речь не об этом.
Так вот. Этот самый кабинет, если кто позабыл, напоминал нечто среднее между химической лабораторией, сараем старьевщика, набитым рухлядью, и арсеналом бесценного опыта науки. Порочная привычка Лебедева ничего не выбрасывать превратила просторную комнату в дремучий лес, в зарослях которого пролегали узкие тропинки. Горы хлама, химических реторт, фотографий, загадочных и просто ужасных предметов привольно разместились, где их бросила хозяйская рука. Но в чудовищном беспорядке Лебедев умудрялся отыскивать нужные справки. Быть может, свалка была устроена нарочно, как ловушка: ничего не спрятано, все на виду, а найти невозможно. Сунься чужой, скажем, уничтожить важную улику – ничего не отыщет. Ну а о въевшемся запахе никарагуанских сигарок и говорить нечего: мало кто из храбрецов выживал с ними пять минут.
Сам хозяин, скрестив руки, с ненавистью взирал на увесистую стопку дел, каждое из которых требовало непременного его участия. Это зрелище заставило Родиона притихнуть, хоть и влетел он к Лебедеву без стука.
– Что творят! – мрачно процедил Аполлон Григорьевич. – Человек на две недели отбыл в отпуск, а ему гору навалили. Будто других экспертов нет.
Была в этом доля горькой правды. Каждый следователь старался, чтобы его дело попало непременно к Лебедеву. Тогда можно не опасаться за результат: гений ничего не упустит и не перепутает. Да, тяжко бремя славы…
– Извините, я не вовремя, – Родион попятился к двери.
– Ванзаров, куда? К вам не относится. Вон стул, располагайтесь.
Любезное приглашение подразумевало: если уберешь все, что на него навалено. Юноша постарался и сел, героически не смахнув странный порошок сероватого цвета.
– У меня там цианид, кажется, просыпался, так вы осторожней, он через ягодицы впитывается, – сообщил радушный хозяин.
Подскочивший резвее пчелки коллежский секретарь был награжден наглой ухмылкой.
– Эх, Ванзаров, умный, а доверчивый. В полиции надо быть настороже. Всегда, мой юный друг, да.
Ну что вы хотите: дружба с гением имеет свои радости. Надо привыкать. Родион ничего против не имел. Тем более и сам не промах. Ну да ладно.
Хозяйская рука расчистила на химическом столе полянку и положила тонкую папку криминалистического протокола.
– Удалось найти что-нибудь любопытное? – спросил Родион с плохо сыгранным равнодушием. Если бы не приличия, кинулся бы на эти бумажки, как коршун на мышонка. Но солидному чиновнику полиции, не мальчишке, надо держать лицо, сами понимаете.
– Кто у нас мастер разгадывать загадки? Так вот и скажите…
– Ну Аполлон Григорьевич!
– Так вот и скажите, – упрямо повторил Лебедев. – На трупе нет внешних повреждений, ни малейшего следа удушья, в легких ни капли воды. В желудке – горстка переваренной пищи. Никаких отеков или признаков удавления подушкой. Никаких отметин под ногтями или во рту. Внешних следов популярных ядов тоже нет. Что остается?
Вывод участкового пьяницы, повторенный Лебедевым, прозвучал как приговор. Ванзаров постарался не унывать вот так сразу, а хоть обождать чуток, и, как мог спокойно, спросил:
– Полагаете, умерла сама?
– Вы ответьте.
– Уверен: убили, – упавшим голосом сказал Родион. И добавил: – Изощренно.
– Молодец, что уверен, – безрадостно похвалил Лебедев. – А я вот не очень.
– Что же делать?
– Думать, молодой человек! – Безвинное пресс-папье с грохотом слетело на пол. – Нужны дополнительные сведения. Нашли что-нибудь странное или необычное?
– Соседи показали: Нечаева смеялась до глубокой ночи, но…
– Так что же вы молчали! – вскричал великий эксперт. – Чуть голову себе не сломал, а он факты скрывает, да!
– Я не скрывал…
– Ерунда, сам виноват. – Гений погас, как вспыхнул: внезапно.
На всякий случай Родион не дышал, чтоб не спугнуть удачу, только высунувшую хитрую мордочку.
– Тело, конечно, изумительное. Роскошный экземпляр. Умеете подобрать жертву. Ну так вот, как вскрыл желудок, покопался в кишках, сразу понял: дело нечисто. Знаете, почему? Запах чеснока. Слышали же…
Действительно, показалось, что в мертвецкой пахнет резковато. Но Родион списал на бытовые причины.
– Главное доказательство – смех жертвы. Отравление не просто мастерское, а виртуозное. Применен бромэтил! Представляете? Только не путайте с бромэтиленом.
– Не буду, – пообещал Родион. – А что это такое?
– Бромэтил – прозрачная бесцветная жидкость приятного эфирного запаха. Применяют для кратковременного наркоза. При вдыхании его бывает судорожный смех. Человек испытывает нечто вроде эйфории. При большой дозе или плохой очистке вещества смерть наступает неожиданно, спустя несколько часов после наркоза. В организме практически не остается следов. Препарат настолько редко используют для отравлений, что даже в учебнике «Судебная медицина» великого Гофмана о нем говорится вскользь. Но главная сложность не в этом.
– Как он попал в организм Нечаевой?
– Именно! Выпить бесполезно – сразу рвота. Чтобы был эффект, надо вдыхать. Рядом должен находиться кто-то, кто держит жертву и заставляет ее дышать парами. Нужна очень большая доза. Но ведь в квартире никого не было, и Нечаева заперлась на ключ изнутри. При действии бромэтила она бы и пальцем не смогла пошевелить. Вот в чем загадка. Что будете с ней делать? Формально у меня нет прямых доказательств… Чего это усы распушили?
Нельзя сказать, что Родион сильно обрадовался, но приятное чувство отмщения за выволочку, которую получил, – испытал. Не будем этого скрывать. Не говоря лишнего, извлек пузырек с этикеткой «Ампир» и водрузил на стол.
– Самая прямая и верная улика.
Повертев и даже обнюхав содержимое, Лебедев презрительно хмыкнул:
– Ну, поразите меня.
– Бромэтил налили в этот флакончик. Быть может, чуть-чуть добавлено духов. Нечаева получила подарок и, как большая любительница духов, захотела попробовать. Запах оказался завораживающим, она стала брызгаться и вдыхать. Теперь понятно, почему ее нашли обнаженной.
– Экстаз и восторг?
– Конечно. Она была в эйфории и буквально искупалась в духах. Умирала смеясь. Пустой флакончик упал под диван. Все просто и виртуозно, как вы сказали. Фактически – самоубийство.
Поискав хоть какой-нибудь веский аргумент, Лебедев не нашел ничего. А потому дружелюбно улыбнулся:
– Ну, красавец усатый! Недаром Желудем уже командуете. Еще и меня, старика, погоняете…
– Аполлон Григорьевич!
– Что вы сегодня такой серьезный, юноша! Сразу видно – не были в Ялте, да. Давайте за эту маленькую победу по глотку коньяка и по сигарке… Кстати, не забудьте познакомить с этим химиком-фокусником, когда найдете. Очень любопытно узнать, что за персона. Наверняка знаете кто?
– Только смутные догадки, ничего конкретного, – неуверенно соврал Родион и сменил опасную тему: – Бромэтил применяют в хирургии?
– В основном в зубоврачебной практике.
– Им зубы лечат?
– Нет – заговаривают! Бромэтил снимает боль, особенно при удалении зуба. У этой и зубы прекрасные, и тело. Стала бы чудесной матерью…
– Хотите сказать, Нечаева беременна?
– Нет, не хочу. Но должен. Четыре недели, как по учебнику. Так сказать, peccatum originale Первородный грех (лат.). Вы куда это собрались?
– Мне тут… Я это… И все такое… – промямлил Родион, бочком пробираясь к двери. Но не успел. Лебедев бросился в погоню с криком:
– Ага, убийцу брать? И я с вами!
Как ни убеждал Ванзаров, что брать никого не собирается и вообще едет в частный дом, криминалист был неумолим: подхватив чемоданчик и встав поперек дороги, сообщил, что без него можно уехать только через его труп. Не иначе.
Что делать? Пришлось выкинуть последний козырь:
– Разве профессиональный долг позволит вам оставить обязанности? Вон сколько дел накопилось…
– А я – в отпуске! – победоносно крикнул Аполлон Григорьевич. – Еще три недели. И долг со мной в отпуске, да. Вот так. Чего встали? Пошевеливайтесь!
Родион покорился одному из двух: то ли судьбе, то ли неуемной энергии старшего друга. Что поделать – гений.
4
Особняк встретил тревожной тишиной. По заведенному обычаю парадная дверь распахнута настежь, как окна спален Аглаи и мадам Бородиной. Казалось, дом покинут и предоставлен ветру. Не церемонясь, Родион вошел в гостиную, громко сообщив всем жильцам, что гости уже переступили порог. Но и после этих слов хозяева не появились. Да и слуги не спешили. Вдалеке, за малой гостиной, хлопнула дверь, и перед сыскной полицией предстал Нил, кое-как закутанный в домашний халат. Был он бос и мрачен, на лице явно читались следы пяти сортов домашней водки в бессонную ночь. Сощурившись, будто сослепу, издал утробный звук, вроде сигнала охотничьего рожка, не попросил прощения и только спросил:
– Чего это, Родион Георгиевич, в такую рань… Ждал вас не раньше вечера.
– Уж полдень близится, а завтрака все нет. Что за безобразие?
– Какой теперь завтрак. – Бородин бесцеремонно икнул. – Это кто с вами?
Лебедев выступил вперед, выпятив грудь, как вдруг сонный хозяин резво очнулся:
– Случайно не тот самый Лебедев, светило криминалистики и гений отечественной науки, чей портрет в «Ниве» печатали в рубрике «Наши великие современники»?
Аполлон Григорьевич вспыхнул тихой радостью, заметной не только дружескому глазу, стал элегантен безмерно и скромен до невозможности. Поклонившись светски, вежливо спросил:
– Имею честь лицезреть собственными очами великого бильярдиста, честь и славу русской пирамиды, бесподобного господина Бородина?
Теперь уж Нил вспыхнул тихой скромностью, запахнул кушак, сконфузился, что не одет, и предложил:
– Водки не желаете? Не знаю, что есть в доме закусить, но выпить точно найдется.
Лебедев был не прочь скрепить дружбу двух великих современников, но все испортил малоизвестный чиновник полиции, встряв в столь приятную беседу:
– А где ваша Тонька? На кухне тишина.
– Кто ее знает… Может, Аглая послала в лавку. Зачем она вам?
– Позволите? – спросил Родион, между тем направившись в коридорчик и оставляя криминалиста наслаждаться знакомством.
К луже варенья тряпка не прикасалась. Обойдя это безобразие по краешку, Ванзаров прислонил ухо к двери. В спальне было тихо, как глубокой ночью. Вежливый стук никого не потревожил. Видимо, кухарка давно встала. Да и какой прислуге позволят спать до такого часа. Из упрямства Родион нажал дверную ручку. В комнате царила темень: дверь на кухню закрыта, окон нет. Хилый луч прорезал геометрическую фигуру на полу. Пахнуло неприятным, будто скисшими щами. Просунув голову, Родион пригляделся и распахнул дверь во всю ширь.
На постели, раскрытой для сна, лежала Тонька в ночной сорочке. Голова завалилась набок. Выпученные глаза мирно и недвижно уткнулись в стену. До живота прикрывало ее одеяло, под которым остро обозначились голые ступни. Кухарка словно заснула с открытыми глазами. Вокруг раззявленного рта виднелись густые пятна белого порошка. Платок, кутавший больной зуб, съехал до уха.
Родион тронул шею – кожа холодная, мертва не меньше четырех часов. Оставалось несколько мгновений, пока в доме не начнется сумасшедший дом, новые вопли и стоны. Стараясь не шуметь, Ванзаров быстро осмотрелся. Следов было достаточно. На подушке остались вмятины, будто Тонька металась в бреду. Одежда погибшей аккуратно сложена на спинку стула, на котором торчал ночник с оплывшей свечой, стакан воды и объедок конфеты. Тут же – опустошенный пузырек с надписью «Крысiный ядъ», то есть обычный мышьяк, применяемый в хозяйстве. Рядом поместилась сложенная четвертинка писчей бумаги. Развернув, Родион обнаружил записку, писанную от руки быстрым неровным почерком.
В гостиной все было по-дружески непринужденно. Господа болтали о милых пустяках, а именно о развитии бильярда и криминалистики. Неприятный юноша снова испортил дело. Наклонившись к Лебедеву, шепнул что-то, после чего Аполлон Григорьевич мило улыбнулся, попросил прощения, подхватил чемоданчик и удалился по коридорчику. А вот удивленному, хоть и проснувшемуся Бородину потребовалось трижды повторить, чтобы собрал всех домочадцев здесь и срочно. Именно – срочно.
Первым, как ни странно, объявился Орест. Зевая сладко и протяжно, смерил гостя осуждающим взглядом и бухнулся в кресло. Аглая вышла из комнаты, запахнувшись платком, даже не кивнула, забилась в угол. Филомену Платоновну Нил вывез сам. На фоне деревянного трона с небесными сферами дама выглядела, как всегда, подтянутой и ухоженной.
– Тонька девалась куда-то, – сообщил Бородин. – Во дворе нет.
– Ничего, без нее, – Родион развернул листок. – Прошу внимания. Зачитываю вслух: «Жизнь мне теперь не мила, потому как сгубила себя любовью. Любовь моя к Нилушке всему виной. Не жалею ни о чем. Но только совесть житья не дает. Прощайте и простите меня. Прошу никого не винить. Не поминайте лихом, ваша Тонька».
Тишина на самом деле показалась мертвой, мертвее не бывает.
– Это что такое? – удивился Нил.
– Предсмертное письмо вашей кухарки. В нем она объясняет, что сегодня ночью ее так замучила совесть от неразделенной любви к своему барину, то есть к вам, что готова свести счеты с жизнью. Орудие самоубийства – пузырек мышьяка, съеден дочиста.
Бородин поискал защиты у домашних, но Аглая сжалась под платком, Орест тупо хлопал глазками, а матушкин затылок был недвижим.
– Да вот сами прочтите. – Протянув листок, Родион шагнул вперед, но так неудачно, что зацепился носком и с размаху хлопнулся на ковер. Вышел ужасный конфуз. Барахтаясь, как карась на сковородке, Ванзаров никак не мог встать, пока его не подхватил Нил. Костюм испачкал не хуже уличного попрошайки, хорошо не порвал. Кое-как отряхнувшись и рассыпаясь в извинениях за неловкость, юноша покраснел, но все же спросил:
– Почерк узнаете?
Промолчали дружно. В самом деле, кому интересен почерк кухарки.
– Что, господа, думаете обо всем этом?
Господа думали немного. Филомена Платоновна закрыла лицо платочком и мелко тряслась от плача. Аглая не шевелилась. Только Орест легонько присвистнул.
– Да что же это такое! – вскричал Бородин, схватился за голову так, что халат распахнулся, обнажив мощную грудь с неприличными подштанниками, выскочил из гостиной.
– Боже мой, за что… За что на нас такое… – прошептала госпожа Бородина, все же не уточнив, что именно такое. – Аглая, умоляю, увези меня отсюда.
Не препятствуя женщинам, Ванзаров подошел к Оресту:
– У вас соседняя спальня. Что-нибудь слышали ночью?
Лакей скорчил обезьянью гримаску:
– Вот еще! За день так набегаешься. Сон у меня крепкий. Бессонницей не страдаю.
Легкий перегар намекал на истинную причину.
Из коридора поманил Лебедев. Криминалист был слегка возбужден, как хорошая гончая, взявшая след. Пошептавшись с Родионом, бурным шипением отреагировал на просьбу юного друга, все же согласился и только спросил:
– Это что за кинед (Пассивный педераст) расселся? Неужто наш славный бильярдист… того?
Защищая мужскую честь Бородина, Родион не старался говорить тихо, а довольно явно определил слугу в «обнаглевшие мерзавцы». Вовсе не лакеи. Как известно, мерзавцы профессию не выбирают. Мерзавцы везде на своем месте.
Бородин вернулся в гостиную, откровенно занюхивая горе рукавом. Рявкнув на Ореста, согнал с кресла, плюхнулся и обмяк:
– Сколько же можно….
Еще раз поторопив Лебедева, Родион устроился напротив:
– Что вас больше всего опечалило в этом происшествии?
– А? – Бородин поднял слегка осоловевшие глаза.
– Чего больше всего жаль – незамеченной любви кухарки или ее саму?
– Ванзаров… Вы… Вы… Не человек, а машина стальная… Как же можно так… Это ведь мучительно… Понимаете: мне больно.
– В таком случае следовало обращаться к приставу. Я к вам не вызывался. – В голосе строгого юноши действительно блеснула сталь. Вот так-то.
Бородин сник окончательно и только пробормотал:
– Простите. Все путается. Не понимаю, что происходит. Уже третья кошмарная смерть.
– Вполне прозаические смерти. Один несчастный случай, одно умирание во сне от физиологических причин, теперь – самоубийство. Виновных нет.
– Ничего не понимаю… Постойте, Аполлон Григорьевич, куда же вы?
На бегу Лебедев пробормотал что-то о срочном вскрытии и был таков.
– Ужасно занятой господин, – доверительно сообщил Ванзаров. – Вечно спешит. И я, пожалуй, пойду, будем прощаться окончательно. На этом все.
– То есть как? – Вчерашний вальяжный бильярдист выглядел хуже побитой собачонки. Но стальное сердце Родиона молчало. – Вы бросаете меня?
– Мне делать больше нечего. Так и доложу полицеймейстеру.
– Родион Георгиевич! – натурально взмолился Нил. – Пощадите!
– Против рока полиция бессильна. Что же от меня хотите?
– Не знаю, что происходит, но я… боюсь за свою жизнь. Помогите!
Кажется, этого Родион и ждал. Склонившись над растерзанным чемпионом, тихо, но отчетливо приказал:
– В таком случае сегодня вечером будете обучать меня бильярду. Зал «Отель де Франс». И без опозданий. Сейчас должен осмотреть комнату Аглаи, вашу спальню и кабинет. Дозволите незаконный обыск?
Бородин ничего не понял, но согласился беспрекословно. Со всем сразу.
5
Поклонники страстной и недорогой любви знают, что отправляться за ней следует на главный проспект столицы. Невский на всем протяжении предлагает обширный выбор на любой вкус. Только примечай вовремя. Идет эдакая миленькая барышня, словно осматривает достопримечательности, и вдруг так особенно посмотрит, даже не подмигнет, что рука сама тянется к кошельку. Не захочешь, а подумаешь, что в жизни должно быть место не только семейным ценностям, но и разврату.
Вознесенский проспект значительно уступал по накалу страстей. Однако и здесь крепко сбитого юношу в приличном костюме, хоть излишне спешившего, одарили парой искрометных взглядов от трех до шести рублей за час. К досаде специалисток, юноша оказался глух к заигрываниям, отчего-то задержался напротив меблированных комнат Макарьева и принялся оглядываться по сторонам, будто попал не туда. Не желая тратить рабочее время на кислого клиента, бланкетки разошлись в поисках платежеспособных кандидатов.
А за спиной Ванзарова раздался аккуратный кашель. На том месте, где буквально ничего не было секунду назад, выросла долговязая фигура.
– Ну, вы и… ну, – выдавил Родион, все еще не привыкший к технологии слепой зоны. Или наглого колдовства. Хоть логика отрицает лженауку, но мало ли чего придумали в филерской школе.
Судя по довольной физиономии Курочкина, такие фокусы были маленьким, но приятным удовольствием его профессии.
– Не испугал? – с невинной наглостью спросил лучший филер.
Юный чиновник полиции хотел было с жаром опровергнуть или хоть доказать, что его испугать невозможно, но вместо этого ответил сдержанно:
– Заметил вас издалека, просто вблизи потерял…
– Не может быть, – парировал Афанасий.
– Что значит – не может?
– Я был на той стороне улицы. А вы, когда шли, туда даже не глянули.
Следовало заречься спорить с профессионалами. Родион и зарекся, но только очень глубоко в душе.
– Как прошло наблюдение? Опять скучали?
– Это как сказать, – в руке Курочкина возникла филерская книжечка, тоже фокус в некотором роде. – Все зафиксировано.
Почерк у филера был слишком правильный и аккуратный, как у человека, научившегося писать в зрелом возрасте. Это не портило важнейших сведений. Скромная книжечка сообщала поразительные новости.
Около пяти вечера объект наблюдения Блоха, иначе говоря, госпожа Незнамова вышла из меблированных комнат и отправилась по Вознесенскому на прогулку. Примерно через десять минут ее остановил неизвестный мужчина. После краткой беседы была нанята пролетка, которая отвезла их в гостиницу «Версаль» около Николаевского вокзала – место дешевое и грязное. Пробыв в номерах час, Блоха вышла одна, отправилась на Невский, где вскоре была подхвачена другим неустановленным господином. И его привезла в «Версаль». После чего отправилась на Литейный проспект, где подобным же образом состоялось следующее знакомство. До двенадцати ночи, когда Блоха вернулась в приличные меблированные комнаты со строгим портье, она успела провести время в общей сложности с шестью мужчинами. Родион специально пересчитал.
Надо было спросить что-то умное, но на ум ничего не приходило. Объяснить поведение Олимпиады Ивановны логика отказывалась. Получается, обретя шанс заполучить Бородина в мужья, она не только не воспользовалась им, но пустилась во все тяжкие. Быть может, нервный срыв? И хотя Родион знал натуру женщин глубоко и основательно, в чем нимало не сомневался, дельного объяснения он так и не нашел. Допустим, Липа обиделась и решила отомстить, как может только женщина. Достаточно одного, ладно, двух кавалеров. Но шесть? Мало того: проведя у себя ночь, госпожа Блоха успела утром найти свежего мужчину, съездить с ним в «Версаль» и вернуться обратно. Итого – семь.
– Что-то смущает, Родион Георгиевич?
Невозмутимость Афанасия был совершенно искренней. Опытный филер и не такого навидался.
– Не волнуйтесь, Блоха до утра не выходила, – добавил он. – Я тут поблизости у знакомого дворника соснул. Уже в восемь был на месте, ничего не пропустил.
– Не понимаю, чем она занималась…
– Трудилась, чем же еще. – Кажется, Курочкин удивился такой наивности. – Бланкетка, что хотите. Они за вечер могут с десяток обслужить. И как ни в чем не бывало. Профессия такая – радость дарить.
Никакого осуждения в голосе филера не было. Да и с чего? Можно сказать, коллеги в некотором роде: работают на улицах.
– А почему такую странную кличку придумали?
– Так ведь прыгает как блоха. Блоха и есть, – Курочкин одарил улыбкой.
Придумывая клички, филеры так метко схватывали характер человека, что никакая биография не ототрет. Действительно: блоха. Что тут скажешь.
Поблагодарив за отменную службу, Родион просил не ослаблять бдительность и замечать любую мелочь. Или странность.
Курочкин вдруг замялся:
– Я тут в книжке кое-что не отметил…
– Так расскажите.
– Зафиксирован объект с прошлого наблюдения. Не знал, надо ли отмечать.
– Кого видели? – чуть не выкрикнул Родион.
– Не судите строго…
– Да говорите же, Афанасий Филимонович!
– Вчера около шестого часа рядом с меблированными комнатами был замечен объект наблюдения Карга. Переодетая в черное.
– Дальше.
– Зашла, пробыла около получаса, вышла и убыла по Екатерининскому каналу. Больше не появлялась. К кому ходила – не знаю. Проверять не стал, вы указаний не давали.
Все верно. И пенять не на кого. Но и загадки особой нет. Сложно предположить, что Аглая заходила в гости к совершенно неизвестному субъекту. Логика этого не допускает. А вот некоторые новые выводы – пожалуйста. Впрочем, сейчас это не так важно.
Оставив ценное указание фиксировать любого, кто может появиться из особняка, Родион резко повернул по направлению от участка. Лебедев, конечно, обидится, чего доброго, накричит, но сейчас требовалось нанести срочный визит. Ничего, гениальному другу потерпеть не вредно. А покамест никарагуанские сигарки, быть может, отравят участок. Милая перспективка. Хо-хо…
А что хотите? Любой герой, самый чистый и расфуфыренный, имеет право быть гадким по мелочам. Разве нет? Ну так посмотрите в зеркало.
6
Плюшевые занавески надежно прятали гнездилище порока. Хотя в такое время скрывать было особо нечего. Ночные клиенты разошлись по семьям, свежие прибудут только к вечеру. Девочки мадам Ардашевой наслаждались ничегонеделаньем. Но только не сама хозяйка. В конторской книге подводила баланс, вычитала затраты на жалованье, бытовые расходы и подарки приставу. Прибыли оставались солидными. Не стыдно соперничать с банками или торговлей керосином. Бухгалтерское занятие доставляло Полине Павловне тихую радость. С цифрами было куда спокойней, чем с людьми. Они ничего не требовали и никогда не врали. Сведение баланса стало любимым занятием, вторгаться в которое не позволено никому. А уж тем более непрошеным гостям.
На голову швейцара Антипа, сунувшегося в дверь, чтобы доложить о прибытии, вылился ушат ласковых слов. Но отказать было нельзя. С испорченным настроением Ардашева закрыла гроссбух и приказала просить. Видеть еще раз девицу в пиратской повязке не входило в ее планы. Тем более новых распоряжений из Врачебно-санитарного комитета не поступало.
Хоть Полина Павловна улыбнулась гостье радушно, сообщив, что рада видеть ее, на душе стало неспокойно. Одноглазое страшилище устроилось на стуле и призналось, что вернуться заставило дело личное, а потому разговор будет неофициальным, если не сказать конфиденциальным. Предчувствия оправдались. Только этого еще не хватало! Мало того что уродина из берлинской полиции болтала по-русски чисто, что подозрительно, так еще и дельце имеет секретное.
Ардашева обворожительно, как лучшему клиенту, улыбнулась и заверила, что готова служить, чем сможет.
– Мой визит в Россию связан с одним тайным обстоятельством, – выдавила Ирма глубоко печальным голосом. – Я приехала отыскать одного человека. Несколько лет назад он жил в Берлине. Был богат и щедр, хорош собой. Все женщины сходили от него с ума. Не устояла и моя сестра. Моя бедная Лизхен поверила и отдалась ему без венца. Негодяй обещал жениться, но бросил сестру в положении. То есть исчез из Германии. Вскоре мы узнали страшную правду: оказывается, все это время он не вылезал из публичных домов Берлина. Я приехала, чтобы не наказать его, а постараться воззвать к его совести. Ведь у него растет чудесная дочь. Помогите мне.
– Что же я могу? – спросила Ардашева, предчувствуя, к чему клонит гостья.
– Я уверена, нет, я знаю, что этот порочный человек не оставил своих привычек и здесь. Помогите мне. Умоляю вас как женщина.
– Не понимаю, что я могу, – уже раздраженно ответила хозяйка.
– Дайте мне в руки оружие, которым смогу убедить, нет – принудить его вернуться к сестре и его родной дочери…
Чего-то подобного Ардашева опасалась: девице нужны пикантные сведения о ее посетителях. Для чего – неизвестно. Может, в газетку напишет, а может, и того хуже. И пусть у нее один глаз, зато у Полины Павловны целых два, видит насквозь. Барышня хитрит, да таких ловких мадам давно раскусывать научилась. Сказочки романтические сочинять – много ума не надо. Тут Россия, детка, в России верят силе.
– Извольте, я готова. Если для счастья ребенка, – Ардашева даже тронула кончиком платка сухое веко.
– О, благодарю вас, великодушная! За вас будет молиться не только моя сестра, вся наша семья.
– Как зовут этого негодяя, что оставил ребенка?
– В Германии он жил под чужим именем. Но я узнала: его настоящая фамилия Бородин, – торжественно сказала Ирма. И добавила: – Нил Нилович.
– Бородин… Бородин… – в задумчивости проговорила Ардашева, словно пытаясь вспомнить. – Знаете, голубушка, в нашем заведении фамилий не спрашивают.
– Он наверняка ваш давний клиент.
– Сожалею, – Ардашева встала. – Такой господин у нас не бывает. Во всяком случае, я его не знаю. Была очень рада вас повидать.
– Но, может, девочки его знают? – не сдавалась Ирма.
– Если я не знаю постоянного клиента, то они и подавно. Всего вам доброго… Швейцар вас проводит. Антип!
Только оказавшись на пыльной улице, фон Рейн поняла, как мастерки ее обвели вокруг пальца. Нет, Россия все-таки загадочная страна, если какая-то бандерша смогла вот так, запросто, обмануть лучшую сотрудницу берлинской полиции. В отчаянии Ирма не знала, что делать. Она подвела Ванзарова. Теперь важные сведения пропали навсегда. А еще барышня-сыщик! Так опозориться! Осталось брести по улице незнамо куда.
Что-то коснулось ее локтя. Закутав лицо платком, словно уже наступила зима, на Ирму смотрела худенькая девчушка в скромном платьице, совсем ребенок, не старше семнадцати.
– Это вы спрашивали о Бородине? Я подслушивала, – сказала она с очаровательной простотой.
Ирме осталось только признаться.
– Зачем он вам понадобился?
– Господин Бородин – один из подозреваемых в смерти госпожи Нечаевой.
– Варвара умерла? – шепотом спросило юное создание.
– Убита, – уточнила Ирма. – Вам что за дело?
– Варвара была моей лучшей подругой. Всегда помогала. В это воскресенье сговорились погулять. А теперь ее нет… Пойдемте отсюда, нас могут увидеть.
За барышней пришлось поспевать. Пробежали проходными дворами, минули улицу, затем перекресток, пока Ирма окончательно не потеряла ориентиры. Наконец девчушка юркнула в подвальный трактир, где забилась в самый темный угол. Но даже там отказалась назваться. Половой принес самовар, заварку и свежее варенье.
– Я бы никогда этого не открыла, – сама начала Синичка, как окрестила ее Ирма. – Но смерть Варвары все меняет. Не знаю, чем это поможет, но я расскажу все.
Жадно припав к чаю, Синичка выхлебала чашку и заела такой порцией варенья, от которой у приличной немецкой фрейлейн все бы слиплось. Нет, все-таки дикая страна.
– Бородин – один из самых важных клиентов, – начала она с полным ртом. – У Ардашевой он бывает давным-давно. Все его знают и вкусы его знают. Он предпочитает только самых молоденьких, которым нет и пятнадцати, девственниц. Это, конечно, запрещено, но Ардашева закрывает глаза. Специально подбирает. Как деликатес. Аппетиты у него огромные. Кобель он ненасытный, может раза четыре, а то и пять за неделю приехать. Такого количества свежих, конечно, не набрать, так обычно он по-другому развлекается. Наши все знают, меня не трогал, но девочки рассказывают. Называется игрой в «мамашу». Для этого следует надеть платье старомодное, кажется, сам его привез, надушиться особыми духами и прическу такую сделать, как у старух. А он напяливает ночную сорочку, садится на корточки и…
Синичка рассказывала долго и подробно, уминая варенье и потягивая чаек. Рассказывала с холодным равнодушием. Ирме капля в горло не полезла, не то что сладкое. И хоть служила в полиции, всякого навидалась, но особые детали в пересказе почти ребенка выглядели чудовищно. По-иному не скажешь. Под конец исповеди ей хватило духу спросить:
– Бородин и Варвару девственности лишил?
– И меня, – согласилась Синичка. – Такой кобель. Так что, если стреножите его, Варваре отмщение, и девочки благодарны будут. Нашей-то Павловне хоть бы что, не она под ним пашет, а у нас сил нет, надоело мараться. Мы хоть бляди, но тоже люди. Спасибо за варенье. Пойду теперь свечку поставлю за помин души грешницы Варвары…