Я проснулась оттого, что кто-то плакал рядом. Сначала я подумала, что это мне снится. Потом открыла глаза. Вика лежала на моей подушке. Её плечи дрожали. Она плакала во сне. И тогда я сделала то, что не делала никогда в жизни.
Утро. Семь сорок
Я не помню, как уснула.
Помню только чай. Две кружки. Бергамот. Печенья не было, но Вика нашла в шкафу пачку овсяного печенья с истекшим сроком.
— Годится, — сказала она и съела три штуки.
Потом мы сидели на кухне. Смотрели на снег за окном. Молчали.
— Ты устала? — спросила я.
— Умеренно.
— Спать хочешь?
— Не знаю. Я боюсь закрывать глаза.
— Давай вместе, — предложила я.
— Как в детском саду?
— Как в детском саду.
Она усмехнулась. Убрала чашку в раковину.
— Пошли.
Мы легли в мою кровать. Вдвоём. Я дала ей свою футболку — большую, серую, с дыркой на животе. Она надела. Свернулась калачиком.
— Жень.
— М?
— Не выключай свет.
— Не выключу.
Я оставила ночник. Маленькую лампу в виде совы. Коля её ненавидел. Говорил, по-детски.
Коля много чего ненавидел. В основном — меня.
— Спокойной ночи, — сказала Вика.
— Утро уже.
— Тогда спокойного утра.
Она закрыла глаза. Я — тоже.
И провалилась в темноту.
Плач во сне
Проснулась я от всхлипов.
Тихих. Сдавленных. Как у ребёнка, который боится позвать маму.
Я открыла глаза. Рядом, на моей подушке, лежала Вика. Её лицо было мокрым. Слёзы текли по щекам, по переносице, в уши. Она спала. Но плечи дрожали.
— Вика, — позвала я тихо.
Она не проснулась.
— Вика, — громче.
Всхлип. И снова тишина.
Я села на кровати. Посмотрела на неё.
Она была такая маленькая. Без куртки. Без косметики. Без своей злой улыбки.
Девочка. Просто девочка, которую сломали слишком рано. И которую никто не склеил обратно.
Я легла рядом. Обняла её.
Она вздрогнула. Открыла глаза. Мутные, красные, непонимающие.
— Жень?
— Я здесь.
— Мне приснился он.
— Знаю.
— Он опять…
— Не надо. Не рассказывай.
— Я боюсь, если не расскажу, он останется внутри.
— Тогда расскажи. Я слушаю.
Вика замолчала. Долго. Так долго, что я подумала — она снова уснула.
— Мне четырнадцать, — сказала она. — Мы в его машине. Он везёт меня в торговый центр. Купить подарок на день рождения. Я радуюсь. Я думаю, он добрый. Любящий дядя.
Она замолчала.
— Он купил мне платье, — продолжила Вика. — Красное. Короткое. Сказал: «Ты уже взрослая, нужно одеваться по-взрослому». Я не хотела это платье. Мне было в нём стыдно. А он сказал: «Если не наденешь, я обижусь. А ты же не хочешь обижать дядю?»
— И ты надела?
— Надела. Прямо в примерочной. Он зашёл. Сказал, что хочет посмотреть, как сидит. Закрыл дверь на защёлку.
— Вика…
— Я не хочу больше, — она вытерла лицо подушкой. — Всё. Хватит на сегодня.
— Хорошо, — я погладила её по голове. — Всё, хватит.
Я смотрю на неё и понимаю: она рассказывала это сто раз. Психологам. В дневнике. В пустоту. Но боль не уходит. Она просто затихает на время. А потом возвращается. Всегда возвращается.
— Хочешь завтрак? — спросила я.
— У тебя есть что приготовить?
— Яйца есть. Хлеб. Сыр.
— Пойдём жарить яичницу.
— Пойдём.
Яичница на двоих
Вика сидела на табуретке. Смотрела, как я режу хлеб.
— Ты умеешь готовить? — спросила она.
— Умею. Коля говорил, что вкусно.
— А сама как думаешь?
— Сама думаю, что нормально. Не шедевр, но съедобно.
— Научишь меня?
— Яичнице?
— Всему. Готовить. Жить. Не бояться.
Я положила хлеб на сковородку.
— Научу, — сказала я. — Но сначала ты научишь меня улыбаться.
— Я умею улыбаться.
— Фальшиво умеешь. А настоящей улыбки у тебя нет.
— Откуда ты знаешь?
— Я видела вчера. Когда ты улыбнулась в такси. Твоё лицо изменилось. Ты стала похожа на ребёнка.
— Я и есть ребёнок, — сказала Вика. — Внутри. Всегда им буду.
— Я тоже, — ответила я. — Мы теперь два ребёнка на кухне. Жарим яичницу. Учимся жить заново.
— Пафосно, — сказала Вика.
— Знаю.
Она подошла ко мне. Встала рядом.
— Дай я положу сыр.
— Клади.
Она взяла тёрку. Начала тереть сыр. Мелко, старательно.
— У тебя пальцы длинные, — сказала я. — Как у пианистки.
— Я не умею играть.
— Научишься.
— Ты опять за своё.
— Это теперь моя работа. Учить тебя всему.
Вика остановилась. Посмотрела на меня.
— А кто научит тебя?
— Ты.
— Я ничего не умею.
— Умеешь. Ты умеешь не сдаваться. Ты восемь лет не сдавалась.
— Это не умение. Это инстинкт.
— Тогда он у тебя сильный. Поделишься?
— Поделюсь.
Она засмеялась. Настоящей улыбкой. С ямочками на щеках.
Я смотрю на неё и думаю: «Боже, какая же она красивая, когда не боится». И сразу становится страшно. Потому что теперь я отвечаю за эту улыбку. Я должна её защищать.
Я перевернула яичницу. Сыр расплавился. Запахло домом.
— Готово, — сказала я. — Неси тарелки.
Разговор о будущем
Мы ели на кухне. Две тарелки. Две вилки. Два стакана с чаем.
— Что будем делать дальше? — спросила Вика.
— В каком смысле?
— В прямом. Я не могу жить у тебя вечно.
— Можешь.
— Нет. Я должна работать. Снимать квартиру. Быть самостоятельной.
— Самостоятельность не в том, чтобы жить одной, — я отправила в рот кусочек яичницы. — Самостоятельность в том, чтобы выбирать.
— Что выбирать?
— С кем быть. Кого любить. Кому доверять.
— Я выбираю тебя, — сказала Вика.
— А я — тебя.
— Тогда я остаюсь. На время.
— Навсегда, — поправила я.
— Ты слишком быстро принимаешь решения.
— Я десять лет не принимала никаких решений. Хватит.
Она улыбнулась. Убрала тарелку в раковину.
— Жень, а что будет с ним?
— С Колей?
— Да.
— Суд. Тюрьма. Надеюсь.
— А если нет? Если его отпустят?
— Тогда мы уедем.
— Куда?
— В другой город. Начнём новую жизнь.
— Ты готова бросить работу? Квартиру? Всё?
— Работу найду. Квартиру продам. Всё остальное — неважно.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Вика села напротив. Посмотрела мне в глаза.
— Ты меня не бросаешь?
— Нет.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она протянула мизинец.
— Клянёмся?
Я рассмеялась. Сцепила мизинцы.
— Клянёмся.
Детство. Настоящее детство, которого у неё не было. А у меня украли. Мы догоняем его сейчас. С яичницей. С мизинцами. С глупыми клятвами.
— Теперь ты моя сестра, — сказала Вика. — Не кровная. Но настоящая.
— Всегда хотела сестру, — ответила я.
— А я всегда хотела старшую. Которая не даст в обиду.
— Я не дам, — сказала я.
— Знаю.
Звонок из полиции
Телефон зазвонил в полдень.
Незнакомый номер.
— Слушаю, — сказала я.
— Это следователь Иванов. По делу Николая. Вы можете подъехать сегодня?
— Могу. Во сколько?
— В три часа. И возьмите с собой Викторию.
— Хорошо.
Я положила трубку.
— Что? — спросила Вика.
— Ехать надо. В три.
— К нему?
— К следователю.
— Он там будет? Коля?
— Не знаю. Наверное.
Вика побледнела.
— Я не хочу его видеть.
— Я буду рядом.
— А если он начнёт кричать? Если он…
— Если он начнёт, мы уйдём. Ты не обязана терпеть. Ничего не обязана.
Она закрыла лицо руками.
— Боже. Я не готова.
— Готова. Ты готова восемь лет. Просто не знала об этом.
Я обняла её.
— Мы поедем вместе. Сядем в такси. Доедем. Зайдём в кабинет. Расскажем всё. А потом уедем. И будем жить дальше.
— Ты так уверенно говоришь.
— Потому что я верю. В нас.
— Пафосно, — сказала Вика.
— Знаю.
Она убрала руки от лица.
— Ладно. Едем. Только дай мне твой тональный крем. Синяк видно.
— Возьми, — я протянула косметичку.
— Ты хорошая, Женя, — сказала Вика. — Слишком хорошая для такой, как я.
— Ты — не «такая», — я посмотрела ей в глаза. — Ты просто человек. Которому не повезло.
— Теперь повезло, — она улыбнулась. — Потому что я нашла тебя.
— Иди сюда.
Она подошла. Я обняла её.
Мы стояли посреди кухни. Две женщины. Две сестры. Две половинки одного целого.
— Пора собираться, — сказала я.
— Пора, — ответила Вика.
Мы пошли одеваться.
Делать новую жизнь.
Вместе.
Продолжение следует…
А как вы думаете, что будет в следующей главе?
— Увидят ли Женя и Вика Колю у следователя?
— Поверит ли полиция их словам?
— Начнётся ли долгий судебный процесс?
Делитесь своими догадками в комментариях! 👇