7
В солидное заведение не принято врываться сломя голову, сшибая господ постояльцев и случайную горничную. Даже роскошные усы не могут оправдать такое безобразие. Благообразный портье Вертов, служивший в меблированных комнатах Макарьева третий десяток, неодобрительно взирал на юнца, который чуть не сбил с ног состоятельного гостя. Стращание сыскной полицией на Вертова не подействовало. И не таких господ принимали, а уж каких выносили под белы рученьки – лучше умолчать.
Как хитрый лис, проиграв дырке в курятник, припадает на брюхо и лезет вьюном, так Родион немедленно сменил тон, заиграл усами и благороднейше поинтересовался: не изволит ли госпожа Незнамова пребывать у себя? Такое обхождение Вертову понравилось. Сменив гнев на милость, благосклонно подтвердил: у себя, еще не выходила.
Даже коридор тут пах особо. Никакого душка плесени и бедности, только степенный достаток, крахмальные гардины и гладко натертые полы. Что же до любопытных, то их можно было не опасаться. Так что ухо чиновника полиции легло к створке самым невоспитанным образом. Родион прислушивался изо всех сил, но изнутри звенела тишина. Охваченный недобрым предчувствием, взялся за ручку и дернул изо всех сил. Дверь подалась безропотно. Стальное сердце взвыло паровозным котлом. Не медля более, Ванзаров заскочил в номер.
Гостиная сияла незадернутыми окнами, отраженными в натертой мебели. Порядок и уют были все те же. Впрочем, как и их хозяйка. Тело Липы полулежало в кресле. А вот душа ее витала в отдаленных областях грез и фантазий. Взгляд, натурально остекленевший, недвижимо уставился куда-то в стену. Родион специально проверил: ничего интересного, кроме оторванного краешка обоев. Страх, только что терзавший Ванзарова, перешел в смущение. Или во что-то вроде. Чиновник полиции испытал прилив стыда оттого, что ворвался к даме медведем. Родион нервно поиграл усами, потом вежливо кашлянул.
Липа повела лениво головкой.
– А, это вы, – сказала без всякого интереса, с некоторой ноткой досады.
Без сомнения, барышня пребывала в апатии. Такое с барышнями случается: расстроятся из-за какого-нибудь пустяка, например отмены свадьбы, сиганут в тоску не глядя, а вынырнуть не могут. Так и сидят на дне тоски. Ну что с них взять. Барышни, одним словом. Ну, не о том речь. Печаль Липы, однако, перешла все мыслимые границы: роскошная женщина сидела все в том же платье, в котором играла матч. Просто немыслимо! Ужас. Кощунство. И все такое.
– Вы, кажется, не ложились? – светским тоном осведомился Родион, незаметными шажками приближаясь.
– Что? А, да… Не спится мне нынче.
– Макбет не будет спать, Макбет зарезал сон? – опасный вопрос был скрашен очаровательной улыбкой под очаровательными усами. Двойное очарование по одной цене, так сказать.
На хмуром личике мелькнул интерес.
– Эта маленькая ручка все еще пахнет кровью… Всем благовониям Аравии не отбить этого запаха, – бесцветно выдавила она. – Кажется, так. Уже забыла… Леди Макбет. Моя мечта. Как бы сыграла ее… Восхитительно… Быть может, найду антрепризу… Дам бенефис… Теперь все равно…
– Олимпиада Ивановна, дорогая, зачем так переживать из-за какого-то проигрыша, – коварный Родион занял выгодное место поближе. – Вы играли блистательно, я в восторге, просто удача вчера была не на вашей стороне. Это скоро забудется, еще возьмете реванш.
Бирюзовые глазки блеснули:
– Как мило… Спасибо… У вас чудесные усы, я вам говорила? Вы добрый мальчик, только ничего не понимаете. Это не то…
– Так расскажите, на душе станет легче. Расскажите, что делали вчера вечером. Расскажите подробно. Мне каждая деталь любопытна. Начните с того, как нашли Бородина.
– Ах нет. Не искала. Он сам. Вышла из отеля, не знала, куда идти… Надо было броситься в Мойку… Чтобы прервать мучения… Догнал меня… Кажется, плакала у него на плече… Он такой большой… Предложил поужинать… Я надеялась, верила, мечтала, что он… Наклеил какую-то дурацкую бороду, усы… Фу, гадость… Оказалось… Он… Он…
– Стал холоден?
– Нил как большой ребенок… Знала, но только теперь поняла, как это трагично… Я для него кукла… Куклу сломали, стало скучно…
– Бородин сказал, что бросает вас ради Нечаевой?
– Нет, он был весел… Пытался шутить… Вливал в меня шампанское ведрами… Но я все видела… Кажется, холодно… Ах, мне ничего не надо… Оставьте… Спасибо, так теплее… Нил добрый, но у него совсем нет воли… Им можно крутить как вздумается… Мое поражение воспринял как свое… И ее победу – как свою… Победителю достается все… Нилушка хотел мне сказать, но не смог… Но я поняла все без слов…
– И решили отомстить?
Горестно, как умеет только женщина, упивающаяся горем, Липа усмехнулась:
– Как я могу ему отомстить… Кто я?… Актриска… Нет, решено… Я прощаю его…
– Неужели вот так, без боя, отдадите жениха?
– И ее прощаю… Пусть будут счастливы… Меня ждет сцена… Аплодисменты заглушат мою боль… Я найду свое счастье и забуду его…
– Нечаева пыталась вас убить.
Липа ожила, высказав явное удивление:
– Что вам об этом известно? У вас есть доказательства?
– Разве пролетевший шар – не лучшее доказательство?
Бильрядистка презрительно фыркнула:
– А вы бы не отказались от такого удара, если б шары легли?
Презрительно отмахнулась ручкой, дескать, не о чем и говорить.
– В котором часу расстались с Бородиным?
– Мне было все равно… Может, в полночь… Или позже… Какая разница…
– Значит, не помните, когда заглянули к Нечаевой объясниться?
Посмотрев на юношу несколько строже, легко спросила:
– С чего взяли, что была у нее?
– Заглянули по соседству, сделали благородный жест – отдали жениха. Вопрос в том, что случилось после.
– Это глупость, Ванзаров.
– Вас запомнил портье.
– Это невозможно! Вы разыгрываете. Не знаю и знать не желаю, где живет эта дрянь. Чтобы я пошла к ней!.. Что за выдумки, молодой человек!
– В таком случае как объясните, что Нечаева сегодня утром найдена мертвой в своей квартире?
Барышня объяснить не смогла.
– Ваше? – Родион вынул пузырек.
Отпрянув, как от змеи, Липа фыркнула:
– Чтоб я такой гадостью… Да вы не разбираетесь в духах вовсе… Я и «Ампир»! Какая глупость!.. Такие только девицы пользуют… Вот ей бы подошло… Гадине… Хотя о мертвых или ничего… Что с ней случилось?
– Ее убили, – просто ответил Ванзаров.
Внезапно до Липы дошло что-то важное. Быть может… Но не будем углубляться в женскую душу, и так уже залезли в нутро Апраксина рынка, а там – чище. Неприлично повеселев, она спросила:
– Вы знаете кто?
– Думаю, знаете вы.
– Но я ничего…
– Или вы убили, или кого-то покрываете.
– Это ваша очередная фантазия?
– Так говорит логика. Вскоре, быть может завтра, произойдет вскрытие тела. Эксперт обязательно найдет яд, которым была отравлена Нечаева. И тогда отвертеться будет невозможно. За такое убийство, даже если адвокат докажет мотив ревности, грозит каторга на пять лет. Сибирские рудники, морозы и отпетые бандиты. Женщины на каторге больше трех лет не выживают.
Липа прыснула, но наткнулась на взгляд, неподвижный и суровый. Недаром Родион пыжился, как мог. Строгость выходила отменно, вот только усы симпатичные были совсем не к месту. Ну, не сбривать же их ради такого случая!
Печаль сменилась тревогой. Скинув плед, наброшенный заботливой рукой полиции, Олимпиада села прямо:
– Господин Ванзаров, вы меня пугаете…
– Всего-то предположил, что вы убийца. То есть отравительница. Что тут страшного?
– Ну… Это… Нет, как же… Я… Ах… – Липа окончательно запуталась в междометиях.
– Хотите сказать, что не убивали? – добродушно помог Родион.
– Ну конечно!
– Докажите.
– Но как?
– Для начала расскажите, что делали вчера до партии. Подробно и точно.
– Если так… – Липа переменила позу. – После вашего ухода я… пообедала… Затем решила съездить к Нилу, передать приглашение…
– В котором часу?
– Кажется, около пяти…
– Что делали в особняке?
– Что я могла делать? Подъехала… Пролетку не отпустила… Вышел лакей, сказал, что Нила Ниловича нет, только что отбыл… Просила представиться Филомене Платоновне… Ее выкатили на порог… Мы мило пообщались… Она обещала передать приглашение Нилу, просила бывать чаще… Вернулась… Стала разминаться…
– В гостиную заходили?
– Нет… На пороге только…
– С Нечаевой встретились?
– Видела ее издалека, в пролетке… Ах, как тяжело…
– Аглая была в особняке?
– Кто-кто?
– Расскажите о себе, где родились и так далее…
Медленно поднялась из кресла, прошлась по комнате, остановилась у окна и, глядя на Вознесенский проспект, сказала:
– Моя жизнь похожа на роман…
– Достаточно краткого оглавления.
– Я родилась в Базеле. Помню озеро, чаек… Облака и горы… И я, маленькая девочка…
– Ближе к сути.
– Мои родители умерли, когда мне не было и трех лет. Все состояние досталось умному и пронырливому родственнику. Моему двоюродному дяде. Это был ужасный человек. Он держал меня в страхе. Попрекал каждым съеденным куском. А когда я стала похожа на женщину, он посмел… Но я убежала. Потом долго скиталась по Европе. Зарабатывала эстрадными номерами. Мелькали страны и города. Наконец меня потянуло на родину. Вернулась в Петербург. У меня была уже кое-какая европейская слава, «Аквариум» сдал ангажемент.
– Где научились играть на бильярде?
– Уже не помню. Как-то само собой… Так много пережито…
– Как познакомились с Бородиным?
– После какого-то представления он зашел за кулисы. Помню огромный букет роз… Он тронул своей простотой… Нет, это мучительно… Простите…
И барышня с такой яркой биографией закрыла лицо. Быть может, чтобы оплакать разбитые надежды. Женщин не поймешь. Разобьется мелочь, ерунда – они в слезы.
Чиновник полиции старательно переварил все, что на него вылили, постаравшись не упустить ни единой капли, и, кажется, остался доволен. Хмыкнув, как заправская ищейка, он поднялся:
– Вы действительно хорошая актриса.
– Благодарю, – с тихой гордостью ответила Липа.
– Не стоит, это не комплимент. – Суровый юноша сурово насупил брови (ух как, чтоб уж мало не показалось).
– Значит, так?
– Вам хватит сил и фантазии спланировать любое преступление. Только опыта поднабраться. А то попадаетесь в детские ловушки.
Липа изобразила саму невинность.
– Но это ведь так просто, – подсказал Родион. – Вы не знали соперницу за обладанием Бородиным. Так? Тогда почему стали ругать Нечаеву, которая вам известна только как противник по зеленому сукну? Ругали так, словно она помеха вашему личному счастью. Выдали себя с головой.
– Что теперь скрывать. – Олимпиада Ивановна стала тиха и покорна. – До вчерашнего вечера не знала. Поверьте. Но догадалась. Увидела ее экипаж рядом с особняком Бородина. Она подъезжала. И я все поняла. Неужели хотите меня арестовать?
– Пока не могу.
– Как мило. И за это благодарю. А теперь, господин сыщик…
– Чиновник полиции для особых поручений…
– Тем хуже. Я скажу вам. Пусть узнаете первым. И тогда поймете. Могла я или… Нил ничего не знает. – Она запнулась и вдруг выпалила: – Я беременна!
Новость не ударила молнией. Даже из приличия Ванзаров не показал, что поражен, удивлен, взволнован и так далее. Стальной характер, одним словом. Только уточнил:
– Когда побывали у доктора?
– Зачем мне доктор, будто сама не знаю верных признаков.
– Они появились совсем недавно?
– Да, в последние дни…
– Или часы?
– Молодой человек, какая вам разница?
– Могу просить об одолжении?
– Пока на меня не надели кандалы… Что угодно…
– Подарите свою фотографию…
– Берите любую. – Ручка указала на ряд фотографических рамок.
Родион выбрал снимок на фоне бильярдного зала, странно знакомый. И, не поблагодарив, сказал:
– В ближайшие дни оставайтесь дома.
Липе показалось, что она ослышалась:
– Простите?
– Из квартиры носа не показывать. Запритесь. Никого не принимайте и никуда не ездите. Если назначены представления, скажите, что заболели. Предупредите портье, что вас ни для кого нет. Особенно для невинных девушек или старушек. И я предупрежу основательно. Не покидайте дом, даже если получите приглашение от господина Бородина. Потерпите домашний арест.
– Но ради чего?
– Ели не жалеете будущего ребенка, то хоть подумайте, как трудно глотать шпагу мертвой.
Родион изумительно вежливо поклонился, вышел и тщательно закрыл за собой дверь. Пришлось дождаться, пока в дверном замке нерешительно повернулся ключ.
8
Утомленному мозгу требовалась чашечка крепкого кофе. Вечно этот орган подводит. То ли дело стальное сердце – всегда на страже, непробиваемо для чувств и эмоций. Если не считать кое-каких женских глазок, которым… Но не будем их поминать.
Противоречия, догадки и странности сплелись клубком. Требовалось разобрать, разложить их отдельно, чтобы аккуратно сплести логические цепочки. Факты требовали себя обдумать и сопоставить. Участок – не лучшее место для логической гимнастики. И Родион решительно повернул на полном ходу. Однако далеко уйти не успел. Чья-то фигура ростом с маленькую гору заслонила проход. Чиновник полиции нахмурился, но тут же признал ошибку.
– Михаил Самсоныч, что с вами? – заботливо спросил он.
Действительно, старший городовой маленько переменился. Вернее – переоделся. Вместо суконного кафтана с портупеей и свистком громоздилось драповое пальто с пиджаком под ним, а на голове болтался котелок, по виду игрушечный. Редко кому так не шла цивильная одежда. Страдая от собственной несуразности, Семенов то и дело одергивал рукав, ерзал плечами и оправлял край обшлага. Зрелище выходило исключительно забавным. Но Родион не позволил и тени улыбки и даже попытался выдавить комплимент:
– Опять не узнал вас без формы. Вам идет, такой вид… внушительный.
«Элегантный» или «модный» было бы явным издевательством. Семенов, страдальчески вздохнув, успев передернуть грудью под пиджаком, грустно доложил:
– В форме нельзя. А так неприметно…
Заявление страдало безнадежным оптимизмом. Ничего более вызывающего, чем Семенов в гражданском, нельзя было придумать. Каждая пуговка и шовчик будто кричали: смотрите, люди добрые, то есть уголовнички, городовой переодетый, спасайся, кто может. Ванзаров не стал расстраивать хорошего человека.
– Там разный народ бывает. Не хочу подводить одного господина. Еще подумают, что он стал капорником. Ну, предателем то есть… Пойдемте, Родион Георгиевич, ждать не будут.
Покорно, не спрашивая, куда и зачем, Ванзаров отправился следом за нелепой громадой в пальто. Впрочем, на некотором отдалении.
Семенов шел быстрым шагом, не замечая, как оглядываются прохожие и прыскают барышни. Родиону стало по-настоящему обидно за приятеля: мужчина, можно сказать, долг выполняет, а этим обывателям – веселье. Нет, не понять им подвига полицейского.
Между тем миновали фасад Апраксина рынка и завернули в Чернышев переулок, на котором возлежит его левый бок. Стремительно одолели короткую улочку почти до Ломоносовского садика, так что уже показался величественный угол Министерства внутренних дел, как вдруг Семенов затормозил и свернул в подвальную лесенку. Скользя по каменным ступенькам вслед за городовым, Родион очутился в дешевом трактире, удивительно пустом для такого часа. Даже половые куда-то запропастились.
Густой нагар на стенах и потолке, объедки на полу и аромат сырых сапог вкупе с нестираным бельем надежно отваживали посетителей-чужаков. Спина Семенова возвышалась в дальнем углу помещения. Напротив виднелся субъект в поношенном пиджачке и драной фабричной фуражке. Соседний столик занял господин, углубившийся в газету. Приглашать гостя никто не спешил.
Подойдя к молчаливой парочке, Родион вежливо спросил:
– Здесь не занято? Вы позволите, господа?
Его смерили взглядом, прокисшим от наглости.
– Э, балдох, ты кого обначить вздумал? – Субъект, поеденный оспой, метко плюнул около ботинка чиновника полиции. – Зачем кадета малахольного притер? Накрыть, что ли, фраера?
Перед носом молча вырос кулак городового. Недружелюбный господин немедля нарезал улыбку:
– Шутка, балдох, че ты в пузырек лезешь. Э, боровой, падай сюда. Не слаба, языком будешь…
Взяв ближний стул, Родион уселся во главе, дернул усами и с очаровательной улыбкой сказал:
– Дыхало придержи, желторот. Крестов не нюхал, а понтом берешь.
У Семенова медленно отвалилась челюсть: такого от чистенького юноши городовой никак не ожидал. Конопатому же меткое воровское слово проникло глубоко в душу. Растерянно моргнув, он состроил страшную гримасу:
– Ты кого желторотом назвал, кадет вшивый?
– Тебя, шлеппер лодяговый.
Спокойствие господина с роскошными усами, видимо, произвело магическое действие. Помощь Семенова не потребовалась. Пройдоха как-то скис, поник плечами и пробурчал под битый нос:
– Да знаешь, что я Сенька Обух, да я…
– Ты Сенька Обух? – Родион обидно усмехнулся. – Не Обух ты, а насыпуха дешевая. Мазура несчастная.
Субъект окончательно растерялся, открыл рот, но так и не нашелся, чем его занять.
– Косарь, отхливай, – послышался тихий властный голос.
Конопатый пропал, как не было, а на его месте оказался невысокий господин, читавший газетку по соседству. И хоть вид он имел обычный, невыразительный, костюмчик серенький, но сходство с фотографией Департамента полиции узнаваемое. Не зря Родион просиживал в картотеке допоздна. Цепко и въедливо изучив соперника, Сенька сказал:
– Приятно иметь дело с умным человеком, который умеет простачком прикинуться. В нашем деле это важное качество, господин…
– Ванзаров…
– Очень приятно. Наверное, уже поняли, что…
– Я понял, господин Обух, кто вы. Рад знакомству.
– Извините за «кадета». Михаил Самсоныч не предупредил, с кем придется иметь дело…
Кажется, и Семенов этого не знал. Во всяком случае, посматривал на Ванзарова с тихим восторгом, если не безмерным обожанием. Редко кому на памяти старшего городового удавалось вот так с ходу завоевать Сеньку Обуха. Это немало значило.
– Вы сказали, что рады знакомству, – продолжил Обух. – Поверьте, я рад не меньше. Нам с вами наверняка придется иметь, так сказать, общие интересы. Предпочитаю о таких личностях, как вы, узнавать заранее. Мы, умные люди, всегда можем договориться. Тем более трудимся на одном поле.
– Возможно, – уклончиво ответил Родион. К чему относилась эта дипломатия, Семенов не понял. Но просто готов был идти за юношей куда угодно.
– Господин Семенов изложил ваше затруднение. Я готов вам помочь. В качестве небольшого дружеского презента…
Родион лишь обозначил вежливый поклон. Но ничего не сказал.
– Вас интересует Марфуша, – будто уточнил Обух. – Мы узнали все, что могли.
История, изложенная старшиной воров Казанской части, оказалась на удивление краткой. Появилась Марфуша лет тридцать назад, уже взрослой девицей. В отличие от уличных профессионалов была блаженной на самом деле. На все расспросы только улыбалась и, кажется, не понимала, что происходит вокруг. Все время пела странные песенки. Нищие приняли ее хорошо. Убогую никто не обижал, а она ничего не просила. Могла целый день просидеть в уголке. Ела и пила, как птичка, ей хватало куска хлеба и глотка воды. Когда садилась на улице, прохожие подавали столько, что и трем калекам не собрать. Вскоре стали замечать, что Марфуша приносит счастье. Если подержать за руку, а она при этом песенку споет – будет удача. Ее стали уважать еще больше. Чтобы ударить или ограбить – не могло быть и речи. Она всем была как родная. Но все же тайна ее появления вызывала интерес. Одни говорили, что бывшая монашка, которую выгнали из монастыря. Другие – внебрачная дочь какого-то князя, который избавился от нежелательного ребенка. Кое-кто, с богатой фантазией, уверял, что Марфуша на самом деле – ангел, заблудившийся в человеческом теле. Но все это байки. В воровском обществе Марфуше жилось спокойно. Однако года три назад она пропала. Куда – никто не знал. Вначале думали, что убили, но потом коллеги из Петербургской части сообщили, что видели ее. Она якобы прижилась при каком-то богатом доме. В воровском мире решили, что если она так захотела, то мешать ей не следует. И Марфушу оставили в покое. Хотя до сих пор поминают добром.
– Думаю, до того как появиться у нас, Марфуша была шкицой, – закончил Обух и добавил: – Или кошкой.
– Почему решили, что она была малолетней проституткой или проституткой, брошенной любовником?
– Был слух…
Вор схитрил. Но юный чиновник полиции не стал давить. Для первого знакомства достаточно. Действительно, еще работать и работать вместе, то есть совместно, ну, на одном поле. На всякий случай заняв руку шляпой и спрятав ее за спину, Ванзаров встал.
– Благодарю, вы очень помогли.
– С Марфушей что-то случилось? – Обух, кажется, насторожился. – Только намекните, так мы сами найдем обидчика. Уж поверьте. Вам и трудиться не придется.
– Нет, все в порядке, просто нужны сведения. Лучше бы нашли других обидчиков. А то уж совсем безобразие…
– В чем дело? – Старшина воров насторожился не хуже полицеймейстера, когда дело касалось порядка на вверенной территории.
– Приехал господин Москвин, чудный доктор, лечит бесплатно и нищих, и рабочих, и воров. Так какой-то ловкий банщик у него канарейку и кожу со всей сарой зажилил. Человеку жить не на что в столице. Совсем яман.
Семенов пребывал в глубочайшем изумлении, открывая в юноше с каждой минутой все новые таланты. Но Обух был серьезен:
– На Царскосельском вокзале?
– Николаевском. Будь вором, раз призвание, но совесть имей. Или хоть милосердие…
– Хоть не наш вокзал, ладно, разберемся. В таком случае позвольте вопрос, господин Ванзаров. Благодарю. Откуда знаете байковый язык?
– В Департаменте полиции специально преподавали. Два семестра, – ответил Родион и покинул тихий подвал, так близко соседствующий с Министерством внутренних дел.
Ну, не мог же будущий великий сыщ… тьфу ты, да что же такое – знаменитый… да нет же, просто толковый чиновник полиции признаться, что по совету Лебедева вызубрил пособие с грифом «Для служебного пользования» под кратким, но емким названием – «Воровской язык».
Гадость, портит родную речь, конечно, а как пригодилось.
9
Зелень Крестовского острова готовилась к осени. Кусты, уставшие от ягод и солнцепека, шелестели, продуваемые ветерком. Было тихо и пусто. Оставив пролетку, Родион с Семеновым дошли до особняка пешком, обогнули дом и теперь оказались на подъездной дороге. Ванзаров оглянулся в поисках Курочкина, но растительность скрывала того надежно. Зато городовой возвышался скалой. Сменив ненавистное пальто на родимый форменный кафтан, а гадкий котелок на фуражку с околышем, Семенов возродился к жизни. Словно шашка на перевязи и пуговицы с гербом стали частью его самого, а без них он был неполным. Действительно, грудь старшего городового вздымалась, взгляд обрел должную отвагу. Не полицейский – орел. Разве не летает.
Орел, однако, испуганно охнул, ухнул, ахнул и с удивлением спросил:
– Афанька, ты откуда взялся?
Курочкин явился ниоткуда, словно вырос из-под земли, и явно наслаждался произведенным впечатлением. Родион, конечно, не испугался, у полицейских со стальным сердцем это не принято, но, поздоровавшись, спросил:
– Как вам это удается, Афанасий Филимонович?
– Использую методику слепой зоны, – с важным видом ответил Афанасий. – Позволяет подойти к объекту наблюдения на короткое расстояние.
Невольно подумав, что с его габаритами никакое слепое поле не спрячет, Родион спросил отчет. Оказалось, скучнее задания у талантливого филера еще не было. Даже блокнот филерского наблюдения не потребовался. В особняке буквально ничего не происходило. Объект наблюдения под рабочей кличкой Барин уехал около десяти и вернулся как угорелый в половине первого. Объект наблюдения Карга вышла из дому в три, но пока не вернулась. В окна эркера была видна объект наблюдения Барыня. Также по двору проходила объект наблюдения Кухарка. Господин лакей в зону видимости, очевидно, не попал. Судя по всему, Курочкин умаялся больше всего от безделья. А потому отпросился на обед. Ванзаров не только отпустил, но и сказал, что пост переносится на Вознесенский проспект, к меблированным комнатам Макарьева. Повеселевший Курочкин пропал из виду, наверное, шагнул в слепую зону.
Получив инструкции, Семенов занял выжидательную позицию. А Родион зашел в дом через парадные двери.
Впечатление, что особняк тихо погибает, усилилось. Невидимые, но ощутимые признаки нежилого беспорядка, заброшенности и какой-то печальной тоски проявились отчетливей. Конечно, все это не точные факты следствия, одни эмоции. Но ведь умный чиновник полиции на то и умный, что живет не только логикой. Зябко было в семейном гнезде Бородиных, зябко и неприятно, словно на самом деле нависло что-то тревожное и опасное. Ну не рок же, в самом деле.
Незваный гость громко кашлянул и попросил разрешения, хотя и так вошел.
Из малой гостиной появился сам хозяин, насвистывая веселую песенку и завязывая бабочку. Жилетка от смокинга с накрахмаленной рубашкой обтекали тело скульптурной лепки. Хорош был Нил, а вовсе не стар. При этом бодр и нервно-весел, словно собрался жениться.
– Ну, наконец-то! – радостно воскликнул он. – Я уж жду-жду, совсем извелся.
А по виду не скажешь. Родион принципиально нахмурился:
– Вы ожидали именно меня?
– Конечно!
– С какой стати?
– Чтобы снять кандалы домашнего ареста. Вел себя примерно и как хороший мальчик заслуживаю поощрения.
– Куда-то собрались с визитом?
Нил шутливо погрозил пальцем:
– О, хитрец! Наверняка уже обо всем догадались. Признайтесь?
Родион признался: не догадывается.
– Разве не видите? – Нил выставил накрахмаленную грудь. – Решено. Конец холостой жизни.
– Кому же так повезло?
– Ну, уж это обязаны угадать. Кто из нас сыщик?
– Чиновник полиции. Неужели счастье выпало госпоже Нечаевой?
Бильярдист изобразил аплодисмент:
– Проницательный юноша. Да, выбор сделан. Шар в лузе.
– Что на это сказала Филомена Платоновна?
– У меня состоялся сердечный разговор с матушкой. – Нил улыбнулся, как сытый кот. – Она полностью разделяет мой выбор, благословила и ждет Варвару у нас, чтобы и ее благословить. Это было чудесно!
– Как трогательно. Даже слеза наворачивается.
– Какой вы циник. В такие годы… Вот побыли бы до моих лет холостяком, тогда бы не смеялись над старшими.
Подумав, что это вполне возможно, но и не так уж страшно, Родион вежливо спросил:
– Что на это сказала Аглая Николаевна?
Бородин презрительно фыркнул:
– Аглаюшка, конечно, близкий мне человек, но спрашивать ее мнения… С какой стати?
– Значит, она не знает о вашем решении?
– Вечером узнает, когда привезу Варвару. Так не терпится назвать ее своей женой. Госпожа Бородина… Звучит, честное слово! Штос и партия! Ей особенно пойдет. Представьте, как это великолепно: жена-бильярдистка. Можно играть партии, не выходя из дома. Аж дух захватывает… Мы будем счастливы.
Роскошный мужчина прямо-таки светился глупым восторгом. Как порой мало надо для семейного счастья: заколотить женушке пару шаров, ну и в ответ получить рокамболь-другой. Не жизнь – варенье.
– Так я могу быть свободен? – спросил пока еще холостой бильярдист, играя в послушного мальчика.
– Нет, – как отрубил Ванзаров.
– Что, простите?
– Вы опоздали с возвращением на две минуты. За это домашний арест продолжится…
Нил оторопело захлопал ресницами:
– Но позвольте… Откуда вы… Надеюсь, это шутка?
Родион предложил сесть.
– Расскажите подробно, что делали вчера после матча.
Судя по удивленному выражению лица, в такой счастливый момент жизни Бородину меньше всего хотелось вспоминать тот холостой день.
– Это так важно?
– Хочу напомнить: источник рока еще не найден. Но если хотите, чтобы расследование было прекращено… – Родион выразительно начал приподниматься.
– Нет-нет, мне нужна ваша помощь, – торопливо оправдался Нил. – Так что вас интересует?
– Все, что случилось после победы госпожи Нечаевой. Подробно.
Нил Нилыч скроил недовольную гримаску:
– Не хотелось это вспоминать. Ну уж ладно. Я решил отдать долг вежливости Липе, но она повела себя как сумасшедшая. Бросилась на шею, стала целовать, потом запела арию, у нее случился нервный припадок. Вынужден был предложить ей поужинать. Надеялся, что успокоится. Пока ехали к «Палкину», Липа распевала куплеты на весь Невский. Я терпел. Но то, что произошло в ресторане, было за гранью приличий. Она требовала шампанского, глотала бокал за бокалом, разбивая их об пол, затем прыгнула на стол и начала отплясывать. Вынести это было невозможно, буквально скрутил ее, посадил в пролетку, повез на Вознесенский. Она рыдала у меня на груди, говорила, что покончит с собой, и прочие глупости. Уже за полночь проводил ее до комнаты. Липа требовала, чтобы я остался, но мне хватило приключений. Холодно попрощавшись, я уехал.
– Куда? – быстро вставил Родион.
– Что куда? – переспросил Нил.
– От Незнамовой отправились куда?
– Домой, разумеется.
– Насколько мне известно, это не совсем так. Вы заглянули к госпоже Нечаевой.
Блеф, так тонко рассчитанный, не дал ожидаемого эффекта.
– У вас неверные сведения, – твердо ответил Нил. – Да, мелькнула такая мысль, но и только. Время было позднее, да и хотелось разобраться в собственных чувствах. Не поддаться эмоциям, поступить осмысленно, без горячки, чтоб не киксануть…
– Вас видели около часа ночи в меблированных комнатах Худякова.
– Это ложь.
– Хорошо, – как-то сразу согласился Родион.
– Теперь я могу ехать, господин сыщик? – Нил светски улыбнулся.
– Вы свободный человек. Пока, во всяком случае. Только делать на Вознесенском вам нечего.
– Почему?
– Дело в том, что господа Нечаева находится в морге 4-го участка Казанской части.
– Как? – будто ослышавшись, спросил Нил. Странно, что в такие моменты даже умный человек слегка тупеет – теряет слух или разум. Уж как придется.
– Госпожа Нечаева умерла сегодня ночью.
– Если это шутка, то очень жестокая. Не советую вам, молодой человек…
– Варвара умерла во сне. Ее нашли утром на диванчике совершенно обнаженную. Соседи слышали, как она смеялась до глубокой ночи. Вскрытие состоится в ближайшие дни.
– Боже мой, – выдохнул и закрыл лицо ладонями.
Горе его было вполне искренним. Но чиновника полиции со стальным сердцем оно мало тронуло. Допрос продолжался так, будто ничего не случилось:
Бородин тяжко охнул:
– Что можно об этом думать? Как считаете?
– Например, умерла Варвара сама или ее убили.
– Убили? – До Нила вдруг дошла эта мысль. – Вы нашли какие-то следы?
– Прямых улик нет. То, что Нечаеву убили, – очевидно. Вопрос один: каким ядом? Надеюсь, вскрытие ответит. До сих пор верите в рок?
– Уже не знаю, во что верить…
– Во всем надо видеть положительный момент.
– Научите, господин логик.
– Пожалуйста. Эта смерть выгодна только вам. Хотя бы потому, что избавляет от мучительного выбора. Нет одной невесты – нет проблемы. Разве не так?
Кажется, в глазах несостоявшегося жениха объявилась слезинка. Дрогнувшим голосом он сказал:
– Какой вы жестокий. Что же из вас вырастет…
– Когда подарили Нечаевой духи «Ампир»? – не обращая внимания, наседал бездушный Родион.
– Духи? Какие духи? Зачем? У Варвары целая батарея… Никакого «Ампира» я не дарил. Она всегда покупала сама.
– Не дарили и не были у нее. – Родион подошел к Бородину так, чтобы нависнуть грозной скалой. – В таком случае как объясните, что в ее гостиной найден футляр с новеньким кием, а в нем записка с признанием в любви и поздравлениями с победой? Откуда было взяться этой записке, если вы не видели Варвару Ивановну, как уверяете?
Бильярдист не выказал признаков паники. Напротив, уверенно перекинув ногу на ногу, заявил:
– Да, подарил Варваре милую безделушку. Что тут преступного? После «концерта» Липы действительно забыл об этой мелочи. Какое отношение мой презент имеет к смерти Варвары?
– Это я бы и хотел знать, – сказал Родион, снимая осаду. – Но более всего – что такого знала Марфуша и Варвара, за что поплатились жизнью.
– Понятия не имею. На вас вся надежда. Какой удар… Бедная Варвара…
– Нил Нилыч, подумайте, кто мог это сделать?
Раздался мучительный и беспомощный стон, как свист пролетающего шара.
– У Варвары не было и не могло быть врагов, – тихо сказал Нил. – Она чудная, хоть порою резковатая женщина. Была…
– Где познакомились с ней?
– На бильярде. Играла превосходно, я засмотрелся. Поздравил с прекрасной партией. Завязались отношения. Потом Варвара попросила сделать снимок на месте нашего знакомства: гордая победительница с кием. Это было чудесно. Что же теперь будет со мной…
– Спортивная зависть?
– Намекаете на Липу? Она актриса, и этим все сказано. Много дыма без огня…
– Отвергнутые любовники?
– Глупость.
– Это вы пристроили Варвару в «Петербургский листок» составлять бильярдные задачки?
– Таланту нужна поддержка.
– Нечаева рассказывала про свою родственницу? – вдруг спросил Ванзаров.
– Что-то такое невнятное…
– Видели ее?
– Родственницу? Никогда. Зачем? Разве на свадьбу пригласить… О чем я… О, как тяжко. – И большой мужчина погрузился в отчаяние. Надо сказать, довольно натуральное. Затем громогласно хмыкнул и спросил:
– Видел ее? Ах да, о чем я… Как мне теперь жить? Варварушка…
– Вот и пригодится резервная невеста.
– Да какая невеста… Липа – это так, а Варвара была… Простите, мне надо побыть одному.
– А мне надо осмотреть дом, – ответил Родион.
Жестом «делайте что хотите» чиновнику полиции была предоставлена полная свобода. И Родион воспользовался ею сполна. Комната Аглаи была на замке, Бородина дремала в своей спальне, беспокоить даму было неприлично. В соседней гостевой, некогда служившей спальней старшему Бородину, было так пыльно и пусто, что сомнений не оставалось: ею не пользовались. Впрочем, как и детской. Заглянув в нее, Родион очутился в странном мире забытого детства. Игрушки и куклы пылились на своих местах, давно покинутые и ненужные. Здесь тоже давно ничего не трогали. Только одна странность привлекла внимание. На игрушечном диванчике восседала кукла с пышными кудрями и широкими голубыми глазами. Игрушка называлась, кажется, «Визит Ми-Ми» – такие были популярны в Родионовом детстве. Он точно помнил: в комплекте должна быть другая кукла – «хозяйка», кажется, Ки-Ки. Но ее не было. Кукла-гостья томилась в одиночестве.
Покинув пыльные покои, Родион прошелся по особняку. В кабинете Нила пахло дорогим табаком, на рабочем столе и намека на работу не было, зато на стояке красовалась армия киев. В кухне лениво копошилась Тонька. В своем закутке преспокойно дрых Орест. Пятно варенья в коридорчике никто не удосужился вытереть. Не дом – клад для следствия. Ничего не трогают, везде пыль, любой след на месте. Только следов не было. Словно все обитатели пребывали в недвижном оцепенении. В конце обхода он изучил полку бильярдных шаров. Проверил и осмотрел каждый. Но желанного пятнышка не нашлось.
Бородин все так же восседал в кресле.
– Раз записали меня в чудовища, позвольте бестактный вопрос? – спросил Ванзаров.
– Мне все равно…
– До вас в семье был ребенок?
Родиона наградили уставшим и печальным взглядом, нет, в самом деле печальным:
– И это пронюхали. После замужества матушка ждала первенца, не меня. Но девочка родилась мертвой. Это была большая трагедия для нее и отца. У нас не принято об этом вспоминать.
– Где похоронена?
– В семейном склепе на Смоленском кладбище. Аглая разболтала? Если у вас есть хоть капля жалости, прошу: не мучьте этим вопросом Филомену Платоновну.
У чиновника полиции в душевной аптечке имелось немало разных капель. Только делиться ими в этот раз не спешил. Как-то сразу засобиравшись, снял домашний арест и сообщил, что завтра непременно свяжется или заедет.
Провожать Бородин не пошел.
10
Рядом с громадой Семенова виднелась хрупкая фигура Курочкина. Афанасий что-то быстро рассказывал, городовой недобро хмурился.
– В чем дело, господа? – весело спросил Родион.
Филер внешне подтянулся, как для доклада, и сообщил:
– Захожу в чайную, деревянный дом, построен лет десять назад, три окна на юг, три на север, крыльцо с двумя окнами, труба, около входа бочка с дождевой водой, в сенях вязаный половик, пол струганый, метеный, чистый, буфет массивный лакированного дуба возраста примерно тридцати лет, с зеркалами, самовар на десять ведер, медный, тульский, вмятина на левом боку, в помещении пять обеденных столов, скатерти на одном, три половых, хозяин за стойкой, мужчина около пятидесяти с бородой, росту среднего, крепкого телосложения…
– Афанасий Филимонович! – взмолился Ванзаров. Уникальная память филера вбирала в себя все без разбору. Курочкин запоминал буквально каждую деталь. Если его не остановить, он сообщил бы, сколько цветочков на занавесках и половиц в полу, и не успокоился бы, пока не перечислил все чашки с блюдцами. Заткнуть этот фонтан можно было одним способом: – Итак, сели, заказали обед. Что услышали за соседним столом?
Афанасий деловито кивнул, словно прокрутил в голове магнитную пленку (подумаешь, про нее еще никто не знал, а в голове филера она была, не приставайте), нашел нужное место и доложил:
– Говорят о вчерашнем происшествии. Тема разговора обоим понятна, вспоминают детали и смеются. Фразы связать трудно. Якобы смысл такой: не надо ставить, если сары нет. На что второй отвечает: расчет получил и будь доволен.
Родион терпеливо ждал. Наверняка мозг филера, автоматически включив запись (отстаньте же!), вдруг уловил нечто важное. Нельзя сказать, что Афанасий всегда подслушивал, что творится вокруг, но профессия все-таки глубоко вошла в характер. Курочкин невольно следил за всем.
– И вдруг другой отвечает: лихо ты на расчет глаз вынул.
– Глаз вынул? – переспросил Ванзаров. В байковом языке, насколько помнил, глазом именовали паспорт. «Игрой на глаз» называлась игра краплеными картами, «глаз яманный» значило «поддельный паспорт», «ходить без глаза» – быть без паспорта. Но «на расчет глаз вынул» не имело смысла в воровском языке. Если только мазурики не говорили в прямом смысле.
– Я сразу подумал: почему так странно о глазе говорят, – словно угадав мысли, гнул свое Курочкин. – О паспорте не принято вот так, вслух. Все-таки чайная, не «малина». Хотя если бы говорил о глазе, должны были сказать «зенки»…
Не имея желания разбираться в уголовной лингвистике, Родион отправился в чайную. Посетителей уже и след простыл. Хозяин честно признался: пришлые, вчера были и сегодня зашли. А раньше не видал. С досады Афанасий составил подробный словесный портрет, но, какой бы он ни был тщательный, под такие данные могла подойти добрая половина мужиков, шатающихся по улицам. Такие вот невыразительные мазурики попались.
Курочкин обещал, что, как увидит их, непременно задержит. Можно было не сомневаться. Родион храбрился, делая вид, что ничего страшного не случилось и вообще все это могло оказаться ерундой, но стальное сердце скрипело от обиды. Почему-то ненадежный орган был уверен: упустили тех самых важных, кто и подкинул глаз в варенье. До слез было обидно. Прямо рок какой-то.
11
На заднем дворе 4-го участка Казанской части было по-вечернему прохладно. Так мило – и воздухом подышать, и сигаретку выкурить. Чем, собственно, и баловались утомленные чиновники, набегавшиеся за день от души.
– Наш-то молодчик опять труп притащил, – сказал губернский секретарь Редер, выпуская струйку дыма.
– С него станется. Хорошо, хоть дело не завел, – поддержал коллежский секретарь Кручинский, скрытый в табачном облаке. – Желудь счастлив и на этом.
– У меня прямо сил нет, весь выдохся…
– Понимаю вас, голубчик, сам как загнанная лошадь. Столько бумажек перерыть.
– Заметьте, голубчик, и мы с вами даже понятия не имеем, над чем трудимся.
– Что мы, даже сам Желудь без понятия.
– Все же знаю, для чего мы потом исходим, – уверенно сообщил Редер.
– Неужели? Поделитесь, – попросил Кручинский.
– А трудимся мы ради того, чтобы кое-кто получил награду и повышение.
– Ах, как верно, коллега. С него станется.
– Этот по головам пойдет…
– Да, высоко юнец метит, чего доброго и взлетит.
– Еще всеми нами покомандует. – Чиновник Редер сделал последнюю затяжку. – Большими талантами наделен юноша.
Чиновник Кручинский вдруг задумался, погасил сигаретку и сказал:
– А вы, господин Редер, о господине Ванзарове пренебрежительно отзывались.
– Неужели? Не вы ли, господин Кручинский, ему мелкие пакости делали?
– Я? – взвился оскорбленный коллежский секретарь. – Никогда! Наоборот, всегда говорил, что Родион Георгиевич обладает исключительными талантами!
– Нет, милостивый государь! – вскричал еще громче губернский секретарь. – Это я всегда утверждал, что Родион Георгиевич – выдающийся специалист и мудрый начальник. Под его руководством – одно наслаждение служить.
Чиновники продолжали препираться, распаляясь в праведном гневе. А совсем рядом ворчал приникший к открытому окну пристав: «Вот ведь, подлецы, продали ни за грош. Сколько им добра сделал. Ну ничего, и не таких молодчиков обскакивали».
Сам же выдающийся специалист, он же исключительный талант, не зная, какой чести удостоился от недавних врагов, запечатал письмо и отправил с курьером. В письме этом сообщал господину Москвину, что дочь его среди мертвых не обнаружена, что уже неплохо. Потому что среди живых всяко найдут. Именно такой вывод можно было сделать, перевернув гору справок из всех больниц, моргов и мертвецких. Да, и просил передать привет маменьке. Довольно холодный привет, надо сказать.
Разобравшись с одним, Родион принялся за другое. Оказалось, проследить биографию госпожи Нечаевой по документам невозможно. Наверняка известно, что до недавнего времени числилась она по Врачебно-санитарному комитету бланковой проституткой. Но буквально на днях ее вычеркнули для улучшения отчетности, так что бумаги сохранились чудом. Была ли до этого билетной, и вовсе неизвестно. Как только девица переходила в другое звание, отчетность сразу улучшалась, то есть документы списывались. Никаких иных данных на нее не обнаружено. Справка из паспортного стола подтверждала: имеет разрешение на проживание в столице и приписана к меблированным комнатам Худякова. Заграничного выездного и личного паспорта не имеет.
О госпоже Незнамовой удалось выяснить несколько больше. Родилась не в Базеле, а в Петербурге, действительно была сиротой, вернее подкидышем, выросла в сиротском доме. После чего трудилась белошвейкой, продавщицей, но, что удивительнее всего, числилась бланковой, то есть проституткой, как минимум последние три месяца. С учетом даты выдачи бланка – уже семь лет. Рекорд в своем роде. Была ли до этого билетной, что вполне логично, справок не имелось. Впрочем, как и паспортов. Как с таким послужным списком ей дали ангажемент в «Аквариуме» и при этом ни один репортеришка не докопался, что на сцене выступает действующая проститутка? Истинная загадка.
А вот с одноглазым трупом было куда проще: за последние дни ни участкам, ни больницам такой подарок не попадался.
Вынырнув из океана фактов и справок, Родион ощутил, что плавает в океане вранья. Врали все. Глупо и умно, тонко и нагло, но врали. Для чего? Ответов было несколько, и только один из них, быть может, правильный. Словно разнообразные дамы и господин надели древние театральные маски и разыграли трагедию. И даже рок не забыли.
Пристроив глазастую баночку в письменном столе, Родион подхватил саквояж с чистым бельем, в которое мечтал облачиться, и связку книг, куда же без них. На выходе ему чинно поклонились чиновники Редер и Кручинский и даже устроили некоторую толкотню за честь открыть господину Ванзарову дверь.
Прогулка через уснувший Сенной рынок напомнила об усталости. Родион уже мечтал, как рухнет в подушку, как сладко сожмет ее… Он был уже у ворот своего дома, когда сзади кто-то отчаянно вскрикнул.
12
В хилом свете газовых фонарей предстало странное зрелище. На тротуаре распластался какой-то парнишка, выпучив глаза и тихо поскуливая. Одной рукой он сжимал нечто белое, другая была лихо заломлена за спину. Да еще удерживалась в неестественном положении профессиональным захватом.
– Фрейлейн фон Рейн? – до конца не веря собственным глазам, спросил Родион. – Что вы тут делаете?
– Спасаю вам жизнь, – ответила Ирма, пыхтя, и подкрутила захват. – А ну, лежать тихо…
Жертва застонала и слезным голосом попросила пощады.
Саквояж с вязанкой томов выпал на тротуар. Родион наклонился к пойманному: лицо обычное, посыльный в лавке или работник мастерской, лет не более четырнадцати, еще мальчишка, глуповат и трусоват. На убийцу явно не тянет. И попросил его отпустить. Паренек, скуля, потирал крученый локоть, но бежать не собирался.
– Письмо передать велели, – всхлипнув, сказал он. – А она…
– Кому письмо? – ласково спросил Родион.
– Да откуда мне знать, сказали, в квартиру №*, в дверь сунуть, и все. Рубль дали. За что обижаете…
Как нарочно, в этой квартире обитал некто Ванзаров. А потому жилец поинтересовался:
– Ты вчера письмо приносил?
– Само собой. – Парнишка даже удивился такой глупости: барин плотный, а таких простых вещей не понимает.
– Кто же тебя попросил?
– Да барышня какая-то. Сунула два письма, сказала одно вчера отнесть, другое нынче. Рубль дала, мало, конечно, но, может, господин хороший не пожалеет…
Адресат попросил письмо. В конверте оказался листок со словами, напечатанными типографским шрифтом:
Все те же строчки источали запах, который Ванзаров, несомненно, знал. Такой знакомый, но не вспомнить.
– Что за барышня? – все так же ласково спросил чиновник полиции.
– Деваха какая-то, я почем знаю. Первый раз ее видел, – парнишка утер нос.
– Тебя как звать?
– Никитка.
– Скажи, Никитка, деваха кому велела передать: Ванзарову?
– Нет, только сказала адрес и деньгу дала.
– Узнать ее сможешь?
– Почем я знаю? Деваха как деваха… Отпустите, чего мучаете. Зла не делал…
Пообещав трешку, если Никитка скажет, где его найти завтра, Родион узнал адрес: парнишка трудился подмастерьем в жестяной лавке неподалеку. Добровольный почтальон был отпущен в ночь, а к госпоже фон Рейн обращен строгий взгляд:
– Так что делаете в такое время в таком месте?
– У берлинской полиции своя методика изучения проституции, – сердито ответила Ирма.
Ситуация оказалась довольно комичной. Желая подробнее изучить уличных соблазнительниц, Ирма отправилась на вольную охоту. Ночные бабочки на Садовой улице в грубой форме отказывались говорить с незнакомой госпожой. Ирма была в отчаянии, как вдруг увидела на другой стороне улицы знакомую косолапую фигуру. Она не собиралась беспокоить господина Ванзарова, но заметила, что за ним следует подозрительный тип. А когда тип сунул руку за пазуху, словно за ножом, инстинкт полицейского сработал – Ирма бросилась на помощь.
Внезапно Родиона осенило: под отталкивающей одноглазой маской немецкой сыщицы прячется удивительно добрая и честная душа. Прямо-таки родственная. Ванзаров невольно улыбнулся, усы поползли вверх, а что еще барышне надо. Ирма немедленно оттаяла. Но Родион на этом не остановился, рассыпался в благодарностях и пригласил на позднюю чашечку кофе.
Сидя в пустом кафе и болтая о всяких пустяках, глотая крепкий кофе, жуя холодную булочку и даже позабыв о несвежем белье, Родион ощутил, как хорошо и просто рядом с этой… нет, не женщиной, а товарищем. Уютно и чисто. Без всяких таких мыслишек. И это было удивительно приятно. Не ожидая от себя подобной откровенности (стальное сердце и все такое), он предложил рассказать о странном деле, которым занимается теперь. Ирма заинтересовалась, внимательно выслушала, задала несколько дельных вопросов и задумалась.
– Неужели допустил промах по части логики? – спросил Родион.
– Нет, я думаю о том, чего вам давно хочется.
– И чего же?
– Узнать, как потеряла глаз.
Родион был приятно удивлен такой прозорливостью.
– Хорошо, я расскажу, но… – Тут Ирма коварно улыбнулась. – Только при условии, что разрешите помочь вам в этом деле. Согласны?
Нет, женщина все равно останется женщиной, даже с одним глазом. Есть у них в натуре этакое неприятное лукавство. Уняв досаду, Родион принялся торговаться (есть у него в натуре это неприятное качество – и откуда?).
– Что будет с вашим докладом?
– Бумажки писать умею не хуже ваших чиновников. Нашему начальству, как и вашему, главное, чтобы было правильно. Отчет будет блестящий.
На душе стало приятно оттого, что и за границей начальство не умнее отечественного. Какая-то загадочная закономерность.
– Соскучилась по настоящей работе, – пожаловалась Ирма. – Ну пожалуйста, герр Ванзаров. Получаете бесплатного помощника. Чем плохо.
– В таком случае определимся с убийцей, – окончательно сдался стальной герр. – Зададим простой вопрос?
– Извольте! – Единственный глаз фрейлейн радостно загорелся.
– Если убийство Марфуши было грубо организовано, а смерть Варвары – так чисто, о чем это говорит?
– Разные убийцы.
– Согласен. Другой вопрос: кому из них нужно посылать угрожающие письма?
– Тому, кто опасается, что вы подошли слишком близко.
– А может, проще?
– Поясните.
– Смотрите: «никто не может указать виновника этого преступления». Понимаете? Меня подталкивают, будто помогая. А первая фраза, чтобы не слишком спешил.
– Что из этого следует?
– Один из них не знает про другого наверняка и боится стать жертвой. И таким странным образом хочет мне помочь.
– Намекаете, что…
– Рок еще потребует новых жертв. И я не в состоянии ему помешать.
– Попробуем решить эту головоломку…
Ирма заказала еще кофе. Они проговорил до полуночи, пока сонный хозяин не попросил их. Как все-таки приятно общаться с умной женщиной, хоть и пиратского вида.
