10
Нил Нилыч терпеливо выжидал. Но чиновник полиции обладал прямо-таки железным терпением. А еще взгляд этакий многозначительный.
– Уж не меня ли имеете в виду?
Родион благодарно хмыкнул.
– Ну, знаете!.. Позвольте, может быть, еще и подозреваете?
– Для этого нет веских причин, ни одного факта или мотива. Но логика такого не исключает.
– Ну, спасибо… – красавец-бильярдист надул губки. – Вот, значит, как…
– Не обижайтесь, Нил Нилыч, – сказал Ванзаров, присаживаясь на уголок бильярдного стола и тут же подскакивая, осознав, какое святотатство совершил. – Я же не сказал, что глаз вырвали вы и себе же подбросили.
– Спасибо и на том.
– Давайте зададим простые вопросы и найдем простые ответы.
Бородин был не против, наконец сообразив, что невежливо держать гостя на ногах.
– Начнем с того, что допустим: появление глаза не шутка, не случайность и не розыгрыш, – сказал Родион, утопая внутри мягкого кресла.
– Допустим это, – согласился утонувший напротив Нил.
– Тогда надо признать: это знак, вернее, предупреждение. Возражения?
– Их нет. Срезали как надо.
– Тогда неизбежный вопрос: от чего предостерегают?
– Верите: понятия не имею.
– Верить не буду. Попробуем найти аналогию. Например, в тюрьмах оторванный глаз собаки или кошки коллеги присылают болтливым арестантам, как бы предупреждая: мы все знаем, тебя ждет месть. В тюрьмах бывали?
– Бог миловал, – нервно усмехнулся Бородин.
– Ну, не зарекайтесь… Если у вас нет знакомств или дел с уголовным миром, остается ваша обыденная жизнь. И тут мне в голову приходит одна цитата…
– Я сам об этом подумал, – опередил Нил: – «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его…» [4] В лузе?
– Кроме бильярда, какие соблазны или грехи можете предложить? Быть откровенным – в ваших же интересах. Иначе вряд ли смогу вам помочь. Так что не стесняйтесь. Как на исповеди или врачебном приеме.
Невзначай глянув на двери, которые Родиону были недоступны, Нил Нилыч переместил тело в положение более приемлемое для интимного разговора:
– Только между нами…
– Можете не сомневаться.
– Женский пол…
– Что-что?
– Пожалуйста, потише… Характер у меня – не знаю в кого пошел. Папенька, между прочим, был самых строгих на это дело взглядов. А я просто не могу ничего с собой поделать. Все время тянет. Вот уже скоро полвека, а сил столько, что остановиться не могу. Надеюсь, вы человек широких взглядов на отношения полов?
– Конечно, широких, с косую сажень, не меньше, – спокойно ответил Родион. На самом деле было в этих взглядах не так уж и широко, прямо скажем – узковато, но признаваться в такой момент ни к чему.
– Тогда меня понимаете… Больше грехов нет.
– Остается вспомнить, кого из почтенных мужей осчастливили рогами.
Нил Нилыч совсем смутился, покряхтел и перешел на шепот:
– Вспоминать нечего… Предпочитаю только женщин, как бы сказать…
– Проституток? – подсказал Ванзаров.
– Вот именно. С ними честно и просто. Плачу и получаю что надо. И потом, не надо расплачиваться нервами. Дешевле выходит, чем с порядочными барышнями, поверьте мне. Да и пошалить всегда можно, заняться разными забавами. И бояться не надо чего-нибудь сболтнуть сгоряча. А то ведь некоторые тонкие натуры от слова «член» в обморок падают.
– Потому и не женились?
– Ну что вы! Одно к другому не имеет решительно никакого отношения… Желания мои были искренни, и матушке избранницы нравились, но в последний момент что-то такое происходило, что и объяснить нельзя… Прямо недуг Подколесина. Не могу, и все! Да и как подумаю, что надо оставить эту милую и славную жизнь с матушкой и нянечкой, что появится здесь еще женщина, да как они поладят, да как я привыкну… В общем, давал деру в кусты. Формального предложения не делал. Чистый туш.
– Сделали очередную попытку?
– В этот раз все будет по-другому, – убежденно сказал Нил. – Тут у меня чувства сильные, такие, что готов все свои страстишки урезонить. Так-то вот.
Предположить, что оскорбленные невесты или их родители дошли до того, что прислали страшное предупреждение? Всего романтизма чиновника полиции на это не хватило. Здравый смысл резко возразил. Не в горах же Кавказских или на дикой Сицилии живем, европейские люди почти… Пришлось повиноваться здравому смыслу:
– Забытые обиды? Неотданные долги? Черная зависть?
Бородин только фыркнул.
– Что думаете насчет семейного проклятия или рока? – спросил Родион.
– И думать нечего. Аглая и не такое в сердцах может сболтнуть. Ни в какой рок мы не верим. У нас в семье вообще к верованиям равнодушны, можно сказать, крепкие атеисты. Верить в ветхие средневековые глупости? Нет уж, рационалистический ум это отвергает. Свобода воли ради свободы удовольствия. Живи в свое удовольствие, давая жить другим, – вот мой принцип. Року тут места нет.
– Кстати, об Аглае. Характер у нее не сахар. Натерпелись в детстве?
– Под присягой скажу: добрее и сердечнее человека, чем моя Аглаюшка, просто нет, – как нарочно повысив голос, заявил Нил Нилыч. – С маменькой они с незапамятных времен вместе, ровесницы, меня вырастила, от своего женского счастья отказалась. Да за нас в огонь и в воду, жизнь отдаст не раздумывая. Это она такая строгая потому, что напугалась. А так – сама доброта. Нищим помогает, вот Марфушу приютила…
– Какую Марфушу? – Ванзаров сделал стойку.
– Нищенка убогая. Несколько лет назад Аглая привела ее в дом, накормила, вот и прижилась.
– А говорили, что никого в доме больше нет. Где она?
Бородин изобразил кислую мину:
– Оставьте несчастную в покое, уж она-то ничем не поможет. Марфуша – блаженная, давно умом тронулась, бормочет себе под нос, живет в своем мире, божий одуванчик.
Справившись с креслом, Родион решительно восстал:
– Она сейчас в доме?
– Если на кухне нет, значит, в бане. У нее там летний уголок, – не скрывал раздражения Нил. – Будьте милосердны к убогой.
Такие тонкие душевные мелочи, конечно, не стали препятствием чиновнику полиции со стальным сердцем.
11
Над полем павшего варенья кружился рой мародеров. Из черного облака, жужжавшего и трещавшего крыльями, пикировали хищные создания, чтобы урвать дармовой сладости. Многие из них, пав жертвой жадности, глубоко увязли лапками в застывающем сиропе и теперь ждали последнего часа, когда их настигнет сладкая смерть. На место павших прибывали все новые и новые захватчики, привлеченные упоительным запахом. Тазики с ягодой, пересыпанной сахаром, походили на города, отданные на разграбление мародерам.
Такая чудовищная картина могла родиться только в сознании отчаянного сладкоежки и любителя варенья. Кто другой сказал бы просто: «Муха села на варенье – вот и все стихотворенье». Но Родиону заботы сыска не помешали искренне сокрушаться над сценой величественной гибели зимних запасов.
Между тем Бородин оттолкнул деревянную створку и, согнувшись перед низким косяком, нырнул в глубины баньки. Откуда вышел задом, ведя под руки сгорбленное, будто сложенное пополам человеческое существо. Переведя нищенку через порог, Нил Нилыч бросил вызывающий взгляд, в котором так и сквозило: «Мучайте несчастную, если вам так угодно, не сходя с этого места».
Платьишко, явно с хозяйского плеча, сидело на Марфуше мешком, голову покрывал широкий платок черного ситца, какие бабы надевают в траур или на базар. Чтобы разглядеть ее, Ванзарову пришлось опуститься на корточки. Будто скомканное морщинами личико сотрясала мелкая дрожь, глаза прикрывали густые складки кожи, шевелившиеся от нервного тика. Нищенка казалась такой дряхлой, что могла рассыпаться прахом, как древняя мумия.
– Матушка… – тихо позвал Родион.
Складки зашевелились, и сквозь щелку уставился зрачок, затуманенный безумием, но удивительно ясного зеленого цвета. Словно последнее, что осталось в ней человеческого, осколок былой красоты и молодости.
– Матушка, кого видели чужого?
Там, где должен быть рот, прорезалась черная трещинка, и тихий, но совсем не старческий голос сказал:
– Марфуша по лесу гуляла, Марфуша ягодки собирала, ветер подул – ягодки рассыпал, Марфуша их собрала и в дом принесла, кушайте, детки, сладенькое.
Стиснув зубы и приказав нервам держаться в стальном кулаке, Родион разборчиво спросил:
– Кого Марфуша утром видела?
– Марфушенька по лесу гуляла…
– Бесполезно, другого не дождетесь, – сказал Бородин и ласково, как с ребенком, предложил Марфуше воротиться домой. Старушка покорно следовала за его руками, бубня присказку про ягодки.
Возвратился Нил Нилыч откровенно раздраженным и, не церемонясь, бросил:
– Довольны, господин полицейский? Обязательно надо было мучить несчастную?
– Делаю свою работу, как должен, – сквозь зубы ответил Ванзаров.
Нам-то, конечно, запросто заглянуть в душу героя, не то что бильярдисту. Если бы Нил мог, то увидел бы, что бессердечный юноша чуть не разрыдался от нахлынувшей жалости: так внезапно похожей на его милую и родную матушку показалась старушка. Надо знать, что Родион научился сносить вид трупов, но ударить ему под дых человеческим горем, какому не в силах ни помочь, ни отвести, было проще простого. Такая вот ржавчинка слабости – сострадать обездоленному и слабому – нашлась в стальном сердце полицейского чиновника.
Мужчины выпускали пар, принципиально отвернувшись. Наконец, отогнав совершенно обнаглевшую муху, Ванзаров обратился к спине Бородина:
– А теперь, когда нас никто не может подслушать, расскажите, что так тщательно пытались не проболтать.
Нил Нилыч изволил обернуться, все еще хмурясь, но сам уверился, что друг-полковник подсунул дельного, хоть и юного, ищейку.
– Как догадались?
– Не догадался. Только логика. Если такой прагматик и невинный во всех смыслах человек, не верящий в семейное проклятие и рок, бежит в полицию, завидев безобидный глаз, значит, было что-то еще.
Запираться дальше не имело смысла. Оказывается, уже два раза Бородин получал странные послания. Письма находил на подоконнике – их кто-то подбрасывал. На конверте не было надписи. Внутри обнаруживался обычный листок писчей бумаги. Вместо рукописного текста – слова из газет. Вырезанные и наклеенные. Подробно воспроизвести текст не мог, но смысл сводился к тому, что следует открыть глаза и прозреть, иначе древний рок настигнет и покарает. Посчитав все это глупостью или шуткой, сжег. Но, увидев сегодня глаз, сначала задумался, а потом испугался.
– Когда пришло последнее? – уточнил Родион.
– Нашел вчера утром.
– А первое?
– Позавчера.
– Кто в доме читает газеты?
– Никто. Маменька их терпеть не может. Как, впрочем, и Аглая.
– Позвольте уточнить: угрожали именно древним роком или все-таки указывали на какие-то тайны вашей семьи?
– Древним, – совершенно признался Нил. – Но что хотите делайте, а понять не могу, какое имею к этому отношение. Безумие какое-то. Бред. Кошмар.
– И тем не менее есть кто-то, кто думает иначе.
– Блестящая догадка. Может, укажете на этого шутника?
– Теперь, Нил Нилыч, хорошенько подумайте и скажите: что случилось с вами перед тем, как стали появляться письма? Сгодится любая мелочь.
Заниматься такой глупостью, как копошиться в памяти, Бородин не собирался, ответил сразу:
– Ничего, – затем хмыкнул и добавил: – Ну, привел в дом Липу… Показал маменьке, они мило поболтали и остались довольны друг другом.
– То есть устроили что-то вроде смотрин невесты?
– Конечно, надо же было показать обеих…
По тому, что было написано на лице Ванзарова, по удивленно взлетевшим крыльям усов его Бородин смекнул, что выболтал нечто важное, если не преступное, и с жаром принялся оправдываться:
– Ну поймите же, в этот раз я твердо намерен жениться. Чтобы уж наверняка – завязался с двумя барышнями сразу… Дуплетом, так сказать. Нет, тут все честно: обе нравятся мне безумно, прямо влюблен до глубины души, но выбрать одну – не могу. Вот поэтому сначала показал маменьке Варвару, а уж потом Липу.
– Что сказала Филомена Платоновна?
– Ей обе понравились. Говорит: милые и славные барышни. Обе могут быть хорошими женами. Но выбирать предоставила мне! А как тут выбрать, когда люблю обеих? Такие красавицы, умницы и вообще…. Одна голубоглазая, у другой глазки бирюзовые тоже… Липа только постарше.
– Барышни знают, что участвуют в конкурсе невест?
– Это зачем?.. Ни к чему это… И что тут такого?
Родион резко потерял всякий интерес к особняку и обитателям, попросив, нет, потребовав немедленно отвезти его в участок, а далее находиться в его распоряжении. В стальном сердце чиновника полиции блеснула надежда справиться с делом, а заодно и с древним роком молниеносно. И еще успеть на бабушкино варенье.
12
Если бы великому живописцу, да хоть Рембрандту, залетела в голову шальная мысль написать полотно «Триумф дружбы чиновников», лучшего образца, чем 4-й участок Казанской части, найти было бы невозможно. Трепетно взращенная приставом любовь товарищеская между чиновниками участка была крепка, как серебряный рубль. Как же иначе защищать закон и порядок. Поодиночке это делать решительно невозможно. А поделись с коллегой да не забудь самого Желудя – дружба окрепнет, как клубок змей.
Атмосфера дружбы обдала Ванзарова липкой волной, не успел он освободиться от вязанки книг и дорожного саквояжа, в котором по секрету хранилась глазастая баночка. Чиновник Матько умилительно приподнял брови домиком и радостно крикнул:
– Родион Георгиевич, какая неожиданность! А мы вас заждались!
Чиновник Редер с неменьшим чувством добавил:
– Уж из отпуска? Какой молодец. Отдохнули и посвежели, прямо не узнать.
– Полны сил и желания трудиться, сразу видно…
– А какой цвет лица на природе нагуляли, прямо сдобный пирожок…
И далее в таком же духе. Не обращая внимания на дружелюбные укусы, коллежский секретарь запихнул поклажу под рабочий стол, случайно зажатый в дальний угол присутственного отделения, за окно, выходившее на вечно пыльный Мучной переулок, и молча направился к расписанию. Пока добирается он до потертой доски, на которой меловые крестики означали дежурства, поясним его холодность к сослуживцам.
Родион всегда был готов распахнуть сердце. Придя в участок, мечтал встретить умных и честных товарищей, которые помогут и подскажут в службе. И встретил. Ему предложили широкие авансы. Только вот цена дружбы оказалась слишком высока. Вернее, грязна. Коллеги, к удивлению, поняли, что юнец не желает брать и делиться, как полагается товарищу-чиновнику, и вычеркнули его из членов. Ванзаров ответил тем же. Окончательная пропасть легла между ними после неожиданных успехов в раскрытии нескольких убийств.
Ну вот, пока выясняли интимные подробности, Родион узнал, что его надежда рухнула. Старший городовой Семенов, на которого мог положиться, как на самого себя, находится в отгуле. Городовой Егоров – на дежурстве, а младший городовой Бородулин отбыл по поручению. В резерве участка находилось еще десятка два городовых, но никого из них Ванзаров не мог просить лично, то есть по-дружески. А требовать у пристава городовых непонятно для чего – бесполезно. Можно рассчитывать только на себя. Бородин, дожидавшийся в фиакре, в расчет не попадал.
– Только из отпуска и уже в делах! – сладчайше восхитился Матько.
– Недаром же вас господин пристав так дожидается, – добавил Редер. – Нетерпением исходит.
– Я в отпуске, ничем не занимаюсь, так заглянул, – заявил Ванзаров, двигаясь к двери. Но вырваться не успел. Резво сменив тон с фамильярного на официальный, Редер доложил:
– Вас ожидает подполковник, извольте в его кабинет.
Савелий Игнатьевич подскочил пружинкой, когда в проеме двери обрисовался крупный силуэт мелкого подчиненного.
– Ну вот и наш герой! – закричал он, выскакивая из-за стола. – Он-то во всем и поможет. И не думайте отказываться, Родион Георгиевич, дело международной важности. Как раз вам по плечу! Так что располагайтесь у меня без стеснений и за дело, дорогой мой, за дело! На вас вся надежда…
Продолжая извергать комплименты, пристав стремительно юркнул в проем и захлопнул дверь так шустро, будто опасался, что Ванзаров улизнет. Понять Желудя можно: требовалась титаническая сила духа, чтобы два часа развлекать гостью.
Пойманный что глупый мышонок, Ванзаров растерянно взирал на даму. Была она неописуемо страшна. Вернее, принадлежала к особому типу барышень без уродств и прочих бородавок, но от одной мысли коснуться их, даже не целовать, пробирает озноб, как от мороженой рыбы. С лица, вытянутого сосулькой, взирал глаз без ресниц, неописуемо бесцветный, другой же закрывала перевязь с черной бляхой, отъявленно пиратского вида. Острые скулы словно прорывали кожу, а губы виднелись бледной ниточкой. При этом рост дамы принуждал смотреть снизу вверх, а худощавость до засушенных жил возбуждала желание немедленно вызвать врача.
Родион уже собрался с духом, чтобы исторгнуть вежливое «чем могу…», когда дама резким движением предъявила лист с гербами и печатями.
– Официальны прошени, – сказала она грубоватым, словно мужским, голосом.
– Но, позвольте…
– Ходатайство министер инострани дел… – появился еще один солидный лист.
– Но я не…
– Ходатайство министер внутрени дел…
– Зачем же…
– Рекомендаций берлински полицай управлений…
– Великолепно!
– Мои паспарт…
– Очень рад.
– Есчё документен?
– Вполне достаточно… Позвольте представиться…
Жест, совершено немыслимый для джентльмена, каким Родион пребывал в глубинах души своей, заставил потерять дар речи: одноглазая протянула ладонь по-мужски и сказала:
– Мне объясниль, кто ви… Ирма фон Рейн. Берлински полиция…
Разрываясь между отвращением пожать руку даме или оказаться хамом, Ванзаров выбрал меньшую пытку: коснулся кончиками пальцев холодной кожи, отдернул и быстро поклонился, при этом приветствовал на правильном немецком:
– Добро пожаловать в столичную полицию.
– В командировке практикую русски, – строго заметила дама, возвращаясь на казенный стул. – Пора изложить дело. Прошу садиться.
Родион послушно заскрипел мебелью.
– Наш полиция решил изучить петербургский опыт содержания публични дом.
– А я тут при чем? – искренне не понял чиновник сыска.
– Это согласовано. Прошу проверить мои знания…
И на голову Ванзарова обрушился шквал. Ирма фон Рейн заявила, что публичные дома в столице Российской империи были открыты в 1843 году, для надзирания за оными был создан Врачебно-санитарный комитет. В настоящее время в городе имеется около пятидесяти домов терпимости, общее число проституток составляет около пяти тысяч, что в два раза больше, чем в Париже, и в пять раз больше, чем в любой европейской столице. Далее она рассказала, что существует три типа проституток. Билетные – которым выдается желтая книжечка Врачебно-санитарного комитета. Эти дамы в основном трудятся в домах терпимости. Затем бланковые – также имеют документ о своих занятиях, но предпочитают самостоятельно работать на улицах, вокзалах и в гостиницах, состоят на учете и проходят врачебный досмотр раз в две недели, как и билетные. Последний тип: кабинетные – не стоят на учете, принимают клиентов на своих квартирах и не афишируют свое занятие. Со всей прямотой берлинской полиции Ирма сообщила, что девочки в Петербурге начинают заниматься проституцией с 14–15 лет, попадая в дома терпимости прямиком из попечительских детских учреждений и приютов. И бывает, что раньше. К 16–17 годам они уже опытные проститутки. Большинство из них занимается промыслом до 25–30 лет. Скопив небольшой капитал, уходят на покой. В проститутки идут чаще всего крестьянки, портнихи, горничные и вообще любые барышни, не любящие труд. А также приезжающие из всех городов на заработки. По национальному составу больше всего русских, затем идут еврейки и польки. Половина проституток, несмотря на все досмотры, больна сифилисом. Зато вторая половина вполне здорова. Также фрейлейн фон Рейн заявила, что является горячей сторонницей теории Ломброзо и профессора Тарновского о врожденной порочности, которая и приводит женщину в проститутки. А также случайной порочности, которая приводит туда же.
Ирма победно следила за российским коллегой единственным глазом, словно ожидая высший балл за экзамен.
Спокойствие Ванзарову далось с трудом. О разврате вообще и проститутках в частности познания его были слишком… древними. Так, например, знал он, что в Греции публичные дома назывались диктериадами, а в Риме – лупанариями, что великий Перикл слушал лекции по риторике гетеры Аспазии, что гетера Никарета отличалась страстью к математике, а ее подруга Филена написала трактат по физике. Знаменитая Фрина готова была отстроить Фивы, разрушенные Александром Великим, за свой счет. У Геродота читал он, что фараон Хеопс оплатил строительство великой пирамиды на деньги, которые заработала его дочь, торгуя своим телом. Но вот петербургские публичные заведения не были коньком чиновника полиции. Что уж тут скрывать…
– Будете мои Вергилий по аду порока и разврата, герр Ванзароф, – скорее приказала фрейлейн Ирма.
Тут бы пригодился совсем другой Вергилий, что сейчас прохлаждается в отпуске: лучше Лебедева с этим никто не справится.
– Ну почему я? – в отчаянии спросил несчастный герр.
– Господин пристав рекомендовал: лучше никто нет для особи поручени. Помогите, коллега.
Оценив, какую восхитительную гадость подложил Желудь, Родион решил бить тем же оружием.
– Завтра, – сказал он, поспешно вставая. – Чем смогу…
На рыбообразном лице дамы-сыщика появилось что-то вроде мучительной улыбки.
– Начнем с утра…
– Да-да, именно с утра пораньше, – подтвердил Родион, исчезая.
Он коварно надеялся, что завтра в это время будет уже прохлаждаться под кустом в бабушкином имении. Если сейчас поторопится.
13
Нил Нилыч всем видом старательно не показывал, как измучен и утомлен затянувшимся ожиданием. Правя мчавшимся фиакром с опасной небрежностью, демонстративно молчал, не одарив и взглядом. Что пассажира исключительно устраивало. Ванзаров выбирал, кому нанести первый визит. Логика в этом случае отдавала равные шансы, и потому выбран был случай.
Буцефал шумно затормозил у парадных ворот меблированных комнат Макарьева, что на Вознесенском проспекте, – места дорогого и пристойного во всех отношениях. Здесь останавливались солидные купцы, прибывающие в столицу по длительным делам или чтобы провести время вдали от семьи. Любили этот пансион и московские гости, а также офицеры чином не ниже майора.
Бородин уже занес ногу для красивого соскока, как вдруг чиновник полиции, и так много себе позволивший, приказал остаться на месте. И хуже того: подобрав вожжи, отправляться домой, чтобы ждать вестей. Звезда бильярда вскипела и фыркнула так натурально, что Буцефал с любопытством поворотил морду. Бросив в лицо нахалу: «Как вам угодно», Нил Нилыч выдал старт с места в карьер, какому позавидовал бы столичный ипподром.
Отряхнув налетевшее облако пыли и настроив положительно-солидный вид, Ванзаров направился к портье. Без лишних запирательств и предъявления полицейской книжечки стало известно, что дама находится у себя в «нумере», но когда пришла и провела ли сегодняшнюю ночь у себя – сведений нет.
На краткий стук в хорошо отлакированную дверь ответил приятный голос, довольно радостный:
– Да входи же, открыто!
За изгибом бархатного драпри обнаружилась богато обставленная гостиная, посреди которой, взмахнув пышными рукавами в лучах света, словно взбалмошный лебедь, застыла барышня в кружевном халате. Под халатом просвечивал пеньюар. Появление полноватого юнца вышло сюрпризом. Радостные объятия, распахнутые желанному гостю, превратились в неуклюжий жест сдачи в плен. Ванзаров не очень обрадовался такой картине. Куда больше ему глянулся бы остывший труп, засунутый в шкаф или под диван, или на худой конец израненная жертва, стонавшая от потери глаза. Дама, однако же, на жертву нимало не походила, имела вполне цветущий вид и смотрела, хоть и испуганно, в оба глаза, натурально голубых.
Подержим героев в застывшем состоянии, им от этого хуже не будет. Надо сказать, что вид женской красоты еще недавно лишал твердости стальное сердце чиновника полиции. Родион таял, как воск, и поддавался чарам. Излечило печальное происшествие, в котором стальное сердце прошло закалку и обросло двойной броней. Видя теперь какое-нибудь прелестное создание, юный Ванзаров нарочно делался равнодушным. Так что аж мороз по коже пробирал. Но вот сейчас, составляя мгновенный портрет барышни, не мог отделаться от странного чувства, что в совершенно незнакомой даме проглядывают какие-то знакомые черты. И потому стальное сердце предательски дрогнуло. Вот так вот нежданно… Ну да ладно, всякое бывает.
Отогнав призраков, Родион занялся деталями. Барышня была далеко не барышней, скорее к тридцати годам. Легкомысленна, но хитровата, взбалмошна, даже истерична, способна на необдуманный поступок, при этом несколько простодушна, характер скорее нетвердый, без сильного волевого начала, быть может, образованна, но поверхностно, никогда не знала тяжелой работы, свои женские достоинства воспринимает как должное. Что и говорить: впечатление было совсем не таким, на какое рассчитывал чиновник полиции. Было и еще одно предположение, но с ним Родион не спешил.
Барышня наконец справилась с руками и спросила:
– Вы кто?
Ни тени страха или высокомерия, скорее веселое любопытство.
– Госпожа Незнамова Олимпиада Ивановна? – Ванзаров изобразил почтение.
– Откуда вы меня знаете?.. Как мило!.. Мы разве встречались?.. У вас усы такие милые… Вам идут… Что стоите – садитесь!.. Нынче правда жарко?.. Такие ароматы из окна… Вы любите цветы?.. Я их обожаю… Хотите чаю? Я прикажу половому… Знаете, что такое карамболь?.. Я играю порой… Люблю прогуляться по Невскому… Кто-то стучит, я думала, Нилушка… А вы такой приятный!.. Где служите?.. У вас есть дама сердца?.. Ха-ха…
Болтая без умолку, Липа схватила Родиона за плечо, усадила на стул, тут же подняла, толкнула в кресло, заставила встать рывком, что-то прикинула и вернула на стул, сама же встала напротив, сложив кисти рук по-балетному. И все это не закрывая рта.
– Позвольте, – успел вставить Родион, у которого от трескотни зарябило в глазах. Но ему не позволили.
– Были на моем представлении? – вскрикнула Липа. – Ах, не были!.. Как нехорошо, по глазам вижу… Не любите театр?.. Театр – это все… Я имею громадный успех… «Аквариум» мне рукоплескал… Нельзя хмуриться, надо развлекаться!.. Играете на бильярде?.. У меня хороший удар… Хотите, покажу свой номер?.. Только, чур, бурные аплодисменты… Ха-ха!.. У меня ангажемент до конца октября… И потом хотят продлить, прямо в ногах валяются… Не знаю, что и делать… Что скажете?.. Смотрите, как умею…
Замахав рукавами-крыльями, Липа метнулась к шкафу, вынула тонкий дамский кий, запрокинула голову так, что рот открылся, как кастрюля, и, наставив вертикально полированную палку, медленно проглотила ее чуть не до ручки. Ванзаров боялся шелохнуться. Однако фокус удался. Липа извлекла кий, который должен был тайно выйти со спины, чтобы поместиться в некрупном теле, подняла его победным знаменем и закричала:
– Оп-ля!.. Аплодисменты!.. На сцене глотаю шпагу и пою при этом арию Кармен… Публика в восторге… А вы так сможете?.. Нужна большая тренировка… Что вы такой бледный, юноша, улыбнитесь!.. Ну где же аплодисменты?..О, благодарю!.. Ах, я такая каботинка… [5] Это так приятно… Просто маленькая репетиция… Представления сегодня нет, но надо держать себя в форме… Еще аплодисменты!
Родион вяло побил в ладоши, но и это привело Липу в восторг. Покорного зрителя слегка мутило. Чтобы на такой кошмар покупать билеты? Нет уж, спасибо. И от бесплатного зрелища чуть не вывернуло, вообще забыл, зачем пришел. Пора заканчивать представление.
– Олимпиада Ивановна, прошу вас, дело слишком серьезное.
Моторчик будто выключили, Липа рухнула на стул и в ужасе схватилась за прическу, растрепанную, надо сказать, в пух и прах:
– Боже мой!.. Я не одета!.. И тут вы… Даже не знаю, как вас зовут… Позор, катастрофа…
– Чиновник сыскной полиции Ванзаров, – чуть не крикнул Родион. И это подействовало. Липа затихла. Только в голубых глазках мелькнул страх. Ну или как там пробиваются неконтролируемые эмоции у женщин.
– Дело касается вашего… знакомого господина Бородина…
– Что с Нилом?!! Его убили… О, какое горе!!!
– Да успокойтесь наконец! – опять повысил голос Ванзаров, иначе не помогало. – Нил Нилыч жив и здоров, сам привез меня к вам. Но…
Липа упала перед ним на колени и бросилась целовать ему руки.
– О, спасибо!.. Спаситель!.. Благодарю вас!.. Благородный рыцарь…
Не так шкодливый кот прыгает на шкаф, как сиганул чиновник полиции прочь. Он-то думал, что нет на свете вещей, которые смогут его шокировать. Ну-ну… Самонадеянность была наказана. Нервно отирая пальцы от слюней, Родион побагровел и рявкнул во всю глотку:
– Прекратить немедленно!
Липа как ни в чем не бывало села на место, сложив ручки покорной ученицей. Приближаться Родин не стал на всякий случай.
– Прошу отвечать на вопросы кратко и по существу.
Барышня кивнула молча, что было уже чудом.
– Почему решили, что Бородина убили?
– Зачем же еще полиция?.. Я так за него волнуюсь…
– Что вы делали прошлым вечером и всю ночь?
– Что делала?.. Ах, не помню…Ну, конечно, у меня было выступление. Нил отвез нас поужинать. Потом сюда. Не остался, хоть я умоляла. Легла спать. Только встала, а тут вы…
– Бородин рассказывал о проклятье или роке, что якобы преследует его семью?
– О, это ужасно!.. Какое горе!.. Бедный, славный Нилушка…
– Отвечайте же!
– Нет, никогда… А что за проклятье? – с чисто женским любопытством спросила Липа, мигом забыв страхи.
Родион медленно выдохнул и продолжил:
– Нил Нилыч представил вас своей матушке?
– О, это было чудесно! Очаровательная, восхитительная, фантастическая женщина! Мы так поняли друг друга. Она умеет по достоинству оценить редкие дарования, как мое. Я ей, очевидно, приглянулась…
– Вам сделано официальное предложение?
– Фу, какой бестактный вопрос. Разве можно даму об этом спрашивать? Я так этого жду… Кажется, Нил уже совсем готов. Он намекал мне… И колечко присмотрел. Мечтаю стать его женой! Я стану для него всем. Мы созданы друг для друга!
– Значит, нет, – подытожил бестактный мужчина. – Знаете, что у него есть запасная невеста?
– О, эта дрянь! – кулачки Липы тут же сжались. – Ненавижу мерзавку! Подлая змея! Втерлась и мутит воду. Ну ничего! Я с ней разделаюсь! Вот этими руками! Она свое получит! Прибью гадину! Если бы знать, кто она!
Быть может, Нил Нилыч знал особое хитрое средство, как примирить двух соперниц и выбрать себе супругу без женской драки. Пока же торжествовала совершенно примитивная ревность. Способна такая вырвать сопернице глаз и разыграть весь этот балаган? Логика помалкивала.
– Как ваши родители отнесутся к браку с мужчиной значительно старше вас?
Послышался печальный вздох:
– Я сирота… У меня никого нет. Только тетушка. Она милая, но живет далеко, в Пскове. Приезжает раз в полгода. Я предоставлена сама себе. Это так тяжело. Только бильярд меня утешает. Сегодня играю важный матч. Приходите в «Отель де Франс».
Силы чиновника полиции таяли на глазах.
– Олимпиада Ивановна, могу просить об одолжении? – устало сказал Родион.
– Сколько угодно! Располагайте мной! Что угодно! Все отдам…
– Если узнаете что-то, что может казаться опасным для господина Бородина, или заметите какую-нибудь странность, дайте мне знать в участок.
Глотательница шпаг с жаром обещала. Или, вернее, поклялась всем святым, что есть у нее в душе, и так далее…
– Где одеваетесь? У вас модный туалет, – спросил Родион, чтобы скрасить финал допроса.
Липа расцвела:
– Благодарю вас! Мило, не правда ли? Несколько интимно, но… В салоне мадам Живанши… Где еще одеваться в Петербурге?!
– Живанши? Что-то не припомню…
– «Смерть мужьям», слышали?.. Самое модное ателье столицы…
– Понятия не имею, – с непроницаемым лицом ответил коварный юноша.
Уже зайдя под покров драпри, он обернулся и спросил:
– Нил Нилыч дорожит мнением не только своей матушки, но и Аглаи. Вам не показалось?
– Аглаи? – удивленно переспросила Липа. – Что ж, быть может…
Покидая гостеприимный дом, Ванзаров размышлял про парочку обстоятельств одновременно. Во-первых, как это взбалмошное, неуравновешенное существо могло понравиться степенной Филомене Платоновне? Наверное, госпожа Бородина необыкновенная мать, ценящая сына выше своих принципов. Нет, за день с таким делом не справиться. А варенье-то ждать не будет…
14
Хватило полсотни шагов, чтобы попасть в другой мир. Меблированные комнаты Худякова располагались хоть и по соседству, на Вознесенском проспекте, но чрезвычайно далеко от размеренной и чистой жизни апартаментов госпожи Незнамовой. Ступив в подъезд трехэтажного дома с облезлой штукатуркой, Родион выдержал первую волну вони, в которой сгнившие щи сплетались с промокшими портянками. Заведение предназначалось для публики, требующей не более чем крыши над головой да кипятка в нумер. Прочие удобства, такие, как плесень, тараканы и дырявое белье, предоставлялись бесплатно.
Конторка портье, украшенная чернильными кляксами и объедком пирога, торчала в сиротливом одиночестве, зевающий половой махнул грязным рукавом, указывая, куда следовать. На последний этаж вела дырявая лестница, державшаяся на одной только совести. Жильцов хватало: в темный коридор выходило шесть дверей, из-за которых слышались мелодии семейного скандала и бренчание расстроенной гитары.
Безо всякой вежливости кулак полиции загрохотал в драную филенку. Ничто не выдало признаков жизни. Ванзаров прислушался и повторил. И этот сигнал остался без последствий. Ощутив радостный азарт, обещавший жертву, Родион саданул так, что гитара затихла. Но как только собрался за городовым и плотником, послышались шаги, и сонный голос раздраженно крикнул:
– Не принимаю. Уходите.
– Сыскная полиция, откройте.
Редкий замок не послушается такого обращения. И этот неуверенно крякнул, открывая невысокую даму в сером изящном платье без украшений. Нет, не даму – барышню. Молоденькую и свежую, как… Ну, честное слово, зачем сравнивать симпатичное личико с чем-то еще. Молоденькое, и этим все сказано. А дальше как хотите.
Стальное сердце Ванзарова снесло удар красоты достойно, но разум не мог не отметить: Нил Нилыч обладает отменным чутьем. Как нарочно подобрал в качестве запасной невесты существо, очаровательно и неуловимо схожее с шпагоглотательницей. Но внешними чертами и бирюзовостью глаз сходство заканчивалось. Даже цвет волос разный. Одного взгляда хватило, чтоб оценить все достоинства.
– Вам-то зачем? Осмотры не требуются, я уж… – сказала и осеклась. Но этого было достаточно. Барышня поспешно решила, что чиновник полиции желает проверить ее желтый бланк, который дозволяет заниматься поиском клиентов на улицах. Но ведь сыскная полиция – не Врачебно-санитарный комитет, проститутки не их профиль. Без сомнения, юное существо – бланкетка. Хоть и завязавшая.
– У меня дело касаемо господина Бородина, – понизив голос, сказал Ванзаров.
– Что с ним? – с неменьшим страхом, чем соперница, вскрикнула Варвара.
– В дверях неудобно…
Родиона немедленно впустили. Гостиная отличалась примерно так, как и оба гостевых дома. Особенно запахом. В жилище госпожи Нечаевой царил невероятный аромат, не хуже парфюмерной лавки. Словно ведрами духов тщательно вымыли жилище. И было чем. Флакончики всех форм, сортов и стекол замерли почетными шеренгами. Среди привычных пузырьков Брокара виднелись нескромные формы «Violettes de Parme» и «Lilas Blanc» от Bourjois, которые могла себе позволить далеко не каждая барышня столицы. В таком удушье и запах гниющей плоти не различить.
– Что с Нилом?
– Жив и здоров. Во всяком случае, пока… Варвара Ивановна, позволите осмотреть ваше жилище?
Презрительный жест, дескать, делайте, что хотите, предоставил полную свободу. Скорее для очистки совести, а уж совсем честно – чтобы присмотреться к барышне не торопясь, Ванзаров прошелся по комнатке, заглянул в шкаф под занавески, наведался в крохотную спальню и не поленился нагнуться под кровать. Весь незаконный обыск Варвара вытерпела не шелохнувшись.
– Теперь развеете таинственность?
Кое-как найдя упор в острие стола, Родион поинтересовался, на какие средства барышня существует.
– Пишу криминальные романы с продолжением для ежедневных газет.
– Да что вы?! Газеты проглядываю. Конечно, романчики не читаю, но что-то вашей фамилии не припомню.
– Пишу под псевдонимом, издатель категорически запрещает его разглашать.
– Позвольте, случайно не Розовое Домино? Угадал?! Вот славно… Ваш «Макарка-душегуб» делает тираж «Петербургскому листку». Матушка моя до слез обожает эту ахи… то есть этот романчик… Что живете так скромно?
– Издатель жадничает, платит копейки, – печально призналась барышня. – Хлеб литератора криминальных романов горек. Далеко нам до гонораров графа Толстого. Говорят, низкая литература, недостойное чтиво. Зато народ любит нас. И этого достаточно… Это не лучший мой роман. Скоро выйдет история из жизни парижского света. У меня много фантазий…
– Раз у вас так развито воображение, быть может, поясните, что за рок навис над семьей Бородина?
Варвара заморгала хорошенькими глазками:
– Впервые слышу… Нил весел, полон жизни. Ни о каких подобных заботах не говорил. По-моему, это какая-то ошибка.
– А его матушка?
– Ну что вы! Филомена Платоновна – изумительная женщина. Мы поняли друг друга с полуслова. У нас так много общего, она тонкий ценитель изящных мелочей женского бытия. И самое главное – беззаветная любовь к Нилу. Простите, что говорю такие искренние вещи построннему человеку.
– Как видно, делите эту любовь на троих…
Барышня-литератор сжала губки и решительно сказала:
– Нил достаточно честен со мной, он не скрывал, что есть еще одна… Я не желаю ей зла, но Нила не отдам. Ради его счастья пойду на все. Он может быть счастлив только со мной.
– Сколько между вами разница? Не меньше тридцати лет, кажется…
– Это пустяки. Как женщина, я значительно старше и, уж простите, мудрее его. Ему нужны моя забота, моя сила и моя молодость.
– У вас есть приданое? – спросил Родион.
Варвара только улыбнулась:
– Нила это не смущает.
– И родители ваши согласны на такой неравный брак?
– У меня никого нет, кроме дальней родственницы. Сама распоряжаюсь своей судьбой. Не верю ни в рок, ни в прочие глупые страхи. Могу знать, что угрожает моему жениху?
Чиновник полиции соорудил кристально честную историю о том, как через агентов дошли слухи, что известному бильярдисту угрожают какие-то темные личности, и потому следует провести дознание, пока гром не грянул. Кажется, барышня не поверила, но виду не подала.
– Кстати, чему посвятили вчерашний вечер? – спросил фантазер.
– Работала над рукописью.
– Никуда не выходили?
– Зачем? Нил был занят, а без него мне теперь скучно…
– Это его подарки? – Родион указал на парфюмерное богатство.
– Ароматы для меня – все. Женщина, не умеющая пользоваться духами, не имеет будущего.
– И не одевающаяся у мадам Живанши?
– Где еще бедная девушка может найти приличное платье?
– Понимаю: одеваться не в «Смерти мужьям» – смерти подобно.
– О вкусах не спорят. Как сказал Сенека, принимая яд из рук Нерона. – И она впервые улыбнулась. Мило и чувственно. Прямо мороз по коже.
А ведь надо признать: барышня не только в фантазиях разбирается, знает, чего хочет от жизни. И, кажется, может взять свое. Если случай подвернется.
Опять попросив связаться, если что вдруг будет замечено необычного и подозрительного, Ванзаров спросил:
– С госпожой Бородиной поладили, а как вас приняла Аглая? Она ведь большое влияние на Нил Нилыча имеет. Не правда ли?
– Возможно, – сдержанно ответила Варвара.
Покинув жилище красавицы, Родион поймал извозчика до участка. И пока колеса стучали по мостовой, в голове чиновника полиции бились вопросы: как же Филомена Платоновна любит сына, если рада таким разнообразным дамам? Может, правда о внуках мечтает? И почему это в квартире литераторши не нашлось ни следа чернил, перьевых ручек или хоть исписанной бумаги?
15
Вязанка книг упрямо разваливалась в руках. Плутарх сыпался на Апулея, а на них наседал Петроний. Не иначе, любопытные коллеги постарались. Повоевав с бечевкой, Родин кое-как скрепил непослушные тома и уже подхватил саквояж, чтобы вернуться из отпуска домой, как перед столом выросла физиономия коллежского секретаря Матько. Оказалось, господина Ванзарова спрашивает какой-то господин.
Готовый к подвоху или дружеской шутке, что одно и то же, Родион Георгиевич вышел в приемную и обнаружил невысокого мужчину, как видно, приезжего. Вид его внушал смешанные чувства. С одной стороны, было жаль чудака, заявившегося в столицу, судя по всему, из глухой провинции. Но с другой – так и хотелось брякнуть: «Куда ж ты сунулся, одуванчик?» Бедных или безумных родственников у Ванзаровых в провинции не имелось, и вообще незнакомец был искренне незнаком.
Господин лет пятидесяти застенчиво улыбнулся, снял комком кое-где светлую шляпу и представился Москвиным, доктором внутренних болезней из Москвы. И тут же протянул бумажку, сложенную пополам, оказавшуюся рекомендательным письмом. На бланке Министерства иностранных дел горячо любимый Борис Георгиевич изволил сообщить:
«Дорогой братец! Ты знаешь, что я частенько относился с юмором к твоим играм в полицию…»
В этом месте Родион взял паузу, чтобы скрипнуть зубами, и продолжил чтение:
«…но сложились обстоятельства, которые требуют твоей помощи. Ты не поверишь, но именно так, и это прошу я – твой обожаемый брат…»
Тут Родион Георгиевич позволил себе саркастическую ухмылку, впрочем, незаметную.
«…Если ты поможешь милейшему Игнату Семеновичу, моему московскому приятелю и совершенно волшебному доктору, торжественно обещаю: никогда больше не говорить вслух, что думаю о сыскной полиции, и более того, оказывать тебе, братец, помощь без всяких нравоучений. А помощь моя непременно тебе понадобится, уж поверь. К тому же Москвин – один из самых славных чудаков, каких я видел, кристальная душа и полный растяпа. Очень прошу за него. Кстати, твои дружки-жулики обчистили его до копейки, не успел он сойти с поезда. Некрасиво, честное слово. И куда смотрит полиция? Еще, чего доброго, приклеится ярлык криминальной столицы Европы. Нежно тебя жму. Твой любящий брат Б.Г.В.».
Отплевавшись в душе от братских объятий, Родион вымучил улыбку и пригласил гостя, как оказалось – из Первопрестольной, к себе в закуток. Какое дело старшему брату, что младший в отпуске? Подумаешь, проблема.
Игнат Семенович устроился на краешке стула и похлопал ресницами, как застенчивая девица. Раздражение как рукой смахнуло. Ванзаров невольно улыбнулся, предложил чаю и сам принес. Приняв горячий подстаканник, доктор стал глотать кипяток с жадностью давно не евшего человека. Но тут же спохватился и вспомнил о своей беде. Оказывается, его обожаемая дочь приехала в Петербург два месяца назад, чтобы пожить столичной жизнью. Письма посылала регулярно, сообщая, что все чудесно. Но вот уже три недели от нее ни слуху ни духу. Отец места себе не находит, все-таки ребенок один в большом городе, даже родственников нет.
Родион попросил письма, но оказалось, Москвин благополучно их забыл. Хотел положить – и забыл. Где остановилась дочь, тоже не знал, вернее, знал, она что-то писала, но начисто вылетело из головы. И только фото было при нем. Со снимка глянула натуральная кукла: круглое личико, вздернутый носик, локоны и пухлые губки с пышными щечками. Конфетка, одним словом. И как у папаши ума хватило такое дитя отпустить? Видно, крутит отцом как хочет.
– Какого цвета у нее глаза? – вдруг спросил Ванзаров.
– Волшебные, как цвет огня, из которого родилась богиня Афина. – Доктор расплылся в сладких грезах. – Мы и назвали ее в честь глаз Афиной…
Что-то много голубоглазых красоток стало попадаться чиновнику полиции. Явно не к добру. А тут еще дух любопытства, надо сказать, жуткий нахал, начал теребить и требовать показать отцу баночку. Он же доктор, должен выдержать. Но Ванзаров приструнил разгулявшегося духа.
– Не волнуйтесь, никуда она не денется, все будет хорошо, найдем, – отчаянно соврал Родион. Не мог же сказать правду, что бывает с одинокими красивыми девушками в столице.
– Благодарю вас от всей души. – Допив чай до капельки, доктор встал. – Когда позволите заглянуть?
– А вы куда собрались? – строго спросил Ванзаров. – Вас же обокрали…
– Ничего, как-нибудь. Вот Афиночку увижу – и домой.
Проклятье стального сердца чиновника полиции – эта ржавчина жалости. Родион подхватил Москвина и отвел в ближайший трактир Жукова, где запихнул в голодного солидный обед. Там же за столом набросал краткое, но строгое письмо маменьке, усадил осоловевшего страдальца на извозчика, заплатив вперед, и отправил в отчий дом, где его примут как родного. И варенья, наверное, к чаю дадут.
Как иначе мог поступить Ванзаров? Он ведь чиновник полиции – кому же, как не ему, помогать и защищать. Помогать бескорыстно – это ведь естественное свойство человека, разве нет? Помогать бедным и защищать слабых без раздумий и выгоды – не эта ли простая способность делает нас человеками, а вовсе не дура-эволюция, состряпанная полоумным Дарвином? Так ведь?
Родион не чувствовал, что совершил нечто важное или хорошее. Он поступил естественно. Нет, все-таки одно чувство испытывал: ужасную тяжесть в желудке от переедания. Доктор отказывался брать ложку без Ванзарова, пришлось налегать.
Тяжко дыша и с трудом направляясь к участку, он не сразу заметил фиакр. А заметил, когда чуть не налетел на Бородина.
Нил Нилыч сменил костюм и, как видно, настроение. Вид имел напуганный и растерянный. Сытая леность растаяла, как и не было. Сразу ясно: что-то случилось. Даже спрашивать не пришлось. Бородин протянул почтовый конверт.
Внутри оказался листок, на который приклеили типографские слова:
– Что это? – чуть не жалобно спросил Нил.
– Опять на подоконнике? И никто не видел? Появилось неизвестно как и когда?
Догадка попала в цель. Бородин поежился:
– Вернулся, захожу в спальню. Окно распахнуто, а на нем это… Надо было не трогать, уж извините, растерялся. А как прочитал… Сразу к вам. Выручайте, Родион Георгиевич. Что мне теперь делать? У меня свадьбы… То есть женитьба на носу. Как же быть?
Этот вопрос требовал не ответа, а серьезного расследования. Без приглашения запрыгнув в фиакр, Родион приказал:
– Поехали, на месте разберемся. Все-таки грозят вам боги бедствиями? А говорили, рока над семейством нет. Может, вспомните?
Бородин хлестнул невинного коня.
Буцефал понесся галопом.
16
Долгий день варенья месяца Вареня клонился к закату. Белый домик среди зеленой гущи казался нарисованным из свежей пенки. Тишина и безветрие царили кругом. Мир, покой да благодать. Только в рамку повесить и любоваться долгими морозными вечерами. Но элегический настрой, видимо, не проник под толстую шкуру чиновника полиции. Когда фиакр подкатил к заборчику, Ванзаров строго потребовал, чтобы Бородин оставался на месте. Именно так: не сходя с места. Удрученный бильярдист был согласен на все.
Не так красиво, как возничий, Родион спрыгнул с подножки. Вокруг особняка – пустота с тишиной. Двери в большую гостиную распахнуты свежему воздуху, окна тоже. Прислуги не видно. Еще раз припугнув хозяина, чтобы не думал покидать фиакр, Ванзаров направился на задний двор.
Из кухонного окна долетали неторопливые стуки и позвякивание посуды. Тонька словно во сне передвигалась от плиты к столу, чем-то шуршала, перетащила на огонь кастрюлю, вернулась за крышкой, накрыла пар, постояла, сняла крышку и отнесла обратно. Впав в оцепенение, замерла с кухонным ножом над зеленью, очнулась и принялась еле-еле крошить. От этого зрелища невольно хотелось зевнуть и продрать глаза. То ли кухарка не оправилась от шока, то ли пребывает в девичьих грезах.
Насытившись кулинарным зрелищем, Родион двинулся в глубину двора. Его ожидала новая идиллия. Расположившись в теньке на старом плетеном кресле, беззаботно дремал Орест. Лакей так расслабился, что недокуренная сигаретка выпала из храпящего рта, дымясь на штанине. Не разбудив труженика, Ванзаров прокрался к задней стороне дома мимо конюшни и углового выступа с единственной наглухо задраенной рамой. Бесчувственными к такой духоте могли быть только книги. И правда – внутри темнели библиотечные шкафы.
Окно в спальню Нила Нилыча закрыть никто не удосужился. Только занавески защищали комнату от залетавших мух, комаров и пары капустниц. На белой поверхности подоконника, давно не убираемой, виднелся отчетливый след. Словно пыль смахнули широким мазком. Видимо, Нил трусливо потянул письмо на себя.
Чтобы оставить конверт на окне, «почтальону», не умеющему летать, пришлось бы пройти сквозь клумбу, поросшую цветочками, в которых Родион не разбирался. Должен остаться хоть какой-то смятый след. Но его не было. Тщательный осмотр земли и растительности вынудил признать: или злоумышленник обладал рукой невероятной длины, или использовал что-то вроде лопаты, или метко бросал издалека конверт, как кольца в игре серсо. Быть может, гениальный Лебедев и разыскал бы какой-нибудь след, но возможности чиновника полиции были исчерпаны.
Вернувшись к парадному подъезду, Родион встретил одинокого коня с приделанным фиакром. Желая высказать все, что думает о строптивом подопечном, Ванзаров шагнул на ступеньки, ведущие в распахнутый проем гостиной. Но не успел и шагу ступить, как навстречу медленно выплыл Нил Нилыч. Это был он и не совсем он. На обворожительного мужчину нашел частичный столбняк, не иначе. Живыми оставались только ноги. Прочие члены раскорячились, словно Бородин ловил мяч, а лицо застыло в удивлении, нет, не то, застыло оно в глубочайшем ужасе, какой доводит до седин в висках. К счастью, цвет волос бильярдиста не пострадал, чего нельзя было сказать уверенно о его рассудке. Нил хватал воздух губами, пучился, но так и не смог выдавить из себя звук.
– Где? – крикнул Ванзаров.
Статуя, поворотя торс, указала в глубь комнат.
Тяжелый обед противился быстрому подъему. Но слушать жалобы тела было некогда. Одолев лестницу в два прыжка, Родион влетел в большую гостиную и обнаружил… полное ничего. В полутьме и прохладе не нашлось даже тени пугающего. Оставался плохой, но логический вывод. Тем более дверь в спальню Филомены Платоновны была настежь.
Рванувшись в комнату дамы, Ванзаров затормозил на носках не хуже рысака. Госпожа Бородина сидела на своем величественном стуле-каталке и, прикрыв лицо платком, тихо вздрагивала от рыданий. Ничего более ужасного поблизости не нашлось. Родион уже решил, что стал жертвой сыновней любви, мало ли как любящий мальчик может реагировать на материнские слезы, но тут Филомена Платоновна подняла заплаканные глаза и, не удивившись внезапному гостю, тихо сказала:
– Как это ужасно…
За спиной послышались робкие шаги крупного человека. На всякий случай Родион быстро обернулся. Нил, кое-как овладев собой, держался за лоб и только пробормотал:
– Да что же это…
Не желая пребывать в потемках, чиновник полиции потребовал объяснить, отчего все эти страдания.
– Под лестницей… – выдавил Бородин.
Приглушенный свет раннего вечера схитрил. Скрыл, что рядом с витым сооружением, упиравшимся в потолок, что-то лежит. Осторожно приблизившись и опустившись на корточки, Родион осмотрел съехавший платок, открывший снежно-седые волосы. Тельце, согнутое личинкой, притулилось к ступеньке бочком, лежало тихо и как-то уютно. Только под головой бурая лужица из подсохшего ручейка, что бежал от разбитого виска. Пульса на шее не было. Судя по коже, еще теплой, несчастная погибла самое большее час назад. Ах, как сейчас нужен Лебедев со своим походным чемоданчиком! Но все пришлось делать самому.
Осмотр пальцев, ковра и кованых ступенек ничего не подсказал. Но на нижнем изгибе перил в виде львиной лапы отчетливо виднелось бурое пятно, с которого накапало на пол. Что же получается? Жертва ни с того ни с сего пыталась забраться на лестницу, поскользнулась, ударилась виском об архитектурное украшение, упала и тихо испустила дух. И на помощь позвать не успела. Хотя это было бесполезно: рана слишком серьезна.
Мобилизовав все криминалистические познания, Родион встал на колени и внимательно осмотрел ушиб. Потом так же тщательно – кованую лапу. Затем обошел гостиную, заглядывая под диван, кресла и куда мог достать, не ленясь вставать на карачки. Кроме пыли, мусора и неметеных объедков, примечательного не нашлось.
– Захожу, а она лежит, – послышался жалобный всхлип.
Чиновник полиции отряхнул колени.
– Вот так сразу заметили? Кажется, просил оставаться на месте, – напомнил он строго.
– Я бы ни за что… Матушка услышала, что подъехали, стала звать. – Нил потупился, как нашкодивший мальчишка перед розгами. – Зовет и зовет, утерпеть не мог. Думаю, сбегаю быстро и вернусь, вы ничего не заметите… Заглядываю к ней в комнату, а она говорит: «Что-то упало тяжелое в гостиной, Тоньку и Ореста дозваться не могу, Аглая в лавку ушла, посмотри, что там». Ну, думаю, этажерка от старости рухнула, выхожу и вижу… Ее… Бедная Марфушенька…
– Зачем полезла на лестницу?
– Да кто же знает, блаженная, что тут выяснять. Ходила по всему дому, найдет где-нибудь уголок – и сидит мышкой. Один раз об нее даже спотыкнулся. Ругали ее, да разве поймет – ума меньше новорожденного… Платье откуда-то новое взяла, и вот пожалуйста… Такая нелепая смерть.
– Какая? – упрямо спросил Родион.
Нил поморщился:
– Сами не видите? Шатнуло, упала – дух вон. Много ли старушке надо?
– Семейный рок начал действовать?
– Как вы можете… Какой тут рок – несчастный случай. Марфуша, конечно, жила с нами. Но разве собачку безмозглую можно считать членом семьи?
– Почему же испугались?
– Это вы с трупами дружите, а у нас такого не было. Сначала глаз, потом убогая.
– Ничего, привыкнете, – обрадовал чиновник со стальным сердцем.
Нил Нилыч по-девичьи затрепетал ресницами и спросил оторопело:
– О чем это вы?
– Обычно рок требует новых и новых жертв. Письмо об этом однозначно предупреждает. Только в обморок не падайте, пожалуйста… С вами сыскная полиция, значит, року здесь делать нечего. Лучше вспомните: когда из дома выехали?
– Около часа тому, – неуверенно ответил Бородин. – До Мучного доехал быстро, минут за пятнадцать, а потом ждал не меньше получаса, вот и получается… А зачем вам?
Пропустив вопрос мимо ушей, Родион попросил собрать всех, кто есть в доме.
Сбегав за кухаркой и лакеем, любящий сын наконец выкатил матушку. Приближаться к телу никто не спешил. Тонька жалась к коридорчику, зажав рот передником, Нил занял привычное место за спинкой стула, Филомена Платоновна упорно смотрела в подол, и лишь Орест, легкомысленно присвистнув, играл папироской в пальцах. Важно заметить: кто как вошел, как посмотрел, как испугался. Сами по себе живые эмоции еще ни о чем не говорили, но вместе рисовали смутную картину.
– Кто видел Марфушу последней? – строго спросил Ванзаров.
Ответом было дружное молчание.
– Ну, не знаю, может, и я, – капризно заявил Орест. – Гуляла по двору, но я же не буду за каждым следить.
– Когда это было?
– Может, час, может, два назад, что вы хотите, у меня много других дел. – И трудолюбивый лакей затянулся дымком. – Однако забавное приключение…
– Пошел вон, негодяй! – внезапно рявкнул Бородин.
Изобразив оскорбление, Орест удалился с гордо поднятым подбородком.
– Спасибо, Нил Нилыч, – искренне сказал Ванзаров. Если бы не этот всплеск ярости, чиновнику полиции ох как трудно было бы держать себя в руках. – Что скажете, Антонина?
Утерев нос, кухарка пробормотала:
– Заходила ко мне. Хлеба ей дала с сыром… Некогда, ужин еще не готов… Аглая ругалась, сама в лавку побежала… Недавно, кажется… Маятник в гостиной…
– Когда услышали удар? – резко повернувшись, спросил Родион.
Филомена Платоновна уже вполне овладела собой:
– У меня в спальне нет часов. В моем возрасте они только расстраивают, напоминают о том, как мало осталось… Довольно долго звала… Колокольчик у нас сломан, никто не отозвался. Пока не услышала, как подъехал Нилушка… Позвольте сыну отвезти меня. Больно смотреть на несчастную…
Чиновник полиции не возражал. И даже отпустил кухарку.
Все получилось как нельзя лучше. Аглая как раз появилась в проеме двери с корзинами, доверху набитыми провизией. Пожилой женщине хватало сил тащить на себе чуть ли не пуд. И даже не запыхалась. Но, заметив крепко сбитый силуэт, отпрянула:
– Опять вы? Нечего тут делать. Зачем приперся?
– Разве не знаете? – Родион одарил улыбкой самого очарования. – Взгляните-ка туда…
Нянька подслеповато прищурилась, пробиваясь сквозь полумрак, но, когда прояснилось, выронила корзины, в которых треснуло стекло, подбежала к телу, упала на колени и заголосила так горько и протяжно, как умеют деревенские плакальщицы. Было в этом вое столько искреннего надрыва и печали, столько отчаяния и тоски, что и стальное сердце Родиона поежилось. Аглая не причитала – надрывала душу междометиями, какие не выдумать нарочно, когда для горя и слов не найти. Так убиваться над чужим человеком – не всякому дано. Стон оборвался вдруг, как и не было, нянька метнулась фурией и, шипя, накинулась на Ванзарова:
– Что, доволен? Говорила ведь, нечего совать нос. Накликал беду. Погубил, ирод! На тебе вина, на тебе эта душа невинная. На тебе пятно несмываемое. Ух, змей подколодный! Да чтоб тебя.
Он был не согласен. Категорически не был согласен. Что это еще за обвинения? То гусем величали, теперь змеем, как это стерпеть? Кто вообще тут чиновник полиции? Но ответить как следует не случилось. Засушенный палец с обкусанным ногтем уперся мстительным жезлом:
– Весь в крови невинной… – Добавив проклятий, нянька скрылась за дверью и с грохотом заперлась на ключ. И уже в одиночестве предалась рыданиям.
Всю эту сцену Нил наблюдал из безопасного укрытия материнской спальни. Когда гроза миновала, участливо потрепал по плечу юношу, кипевшего от возмущения:
– Не принимайте близко к сердцу. У няньки язык так подвешен. Мелет не думая. Очень привязалась к Марфуше. Своих детей не было, вот и поделила любовь между мной и полоумной… Что поделать, такая судьба.
– Да-да, судьба, – повторил Ванзаров, обретая душевное равновесие, и вдруг спросил: – Почему матушка не использует инвалидное кресло? В нем удобно передвигаться самой, быть независимой.
– Потому что не желает чувствовать себя инвалидом, – не скрывая раздражения, ответил Нил. – Женщине нелегко сносить увечье. Что ж тут непонятного?
У сыскной полиции на этот счет было другое мнение: есть такие матери, не все, конечно, что пойдут на любую глупость, лишь бы покрепче привязать к себе сына. А что прочнее пут, чем забота о беспомощной матушке? Вот именно…
Отправив за санитарной каретой Ореста, Родион Георгиевич вежливо, но строго попросил разрешения обойти дом, чтобы составить его план, после чего прогулялся вокруг особняка и даже повторил знакомый маршрут в траве.
Вернувшись ни с чем, отметил, что к Марфуше больше никто не прикасался. Даже простыню не накинули. Скукоженное тельце валялось старой куклой – поиграли и выбросили. Ладно, Тонька боится, но неужели Аглая так предалась горю, что забыла о приличии?
Не читая лишних нотаций, Родион потребовал у Нила не покидать дом ни под каким видом. На ночь запереть окна и внимательно слушать, что происходит. Если есть оружие – держать поблизости. Только убедившись, что Бородин достаточно напуган, так что охота самовольничать отбита напрочь, Ванзаров покинул особняк. Разбираться с семейным проклятием пора основательно.
Тут уж не до варенья бабушкиного.
ПЛАН ДОМА БОРОДИНЫХ
17
К вечеру запахи ослабли. Сумрак и прохлада намекали, что пора бросить кабинет до завтра и окунуться в легкие развлечения, каких солидному господину вовсе не пристало чураться. Мучимый потаенным желанием скорее оказаться за столиком ресторана, где ужин и оркестр, Оскар Игнатьевич слушал тем не менее так внимательно, что проникал в смысл. Чем дольше докладывал перспективный чиновник, которого сам же рекомендовал, тем больше портилось настроение.
Надо же попасть в такую переделку: утром рассчитывал, что блестящий юноша проведет стремительное следствие, выяснит, что все это чепуха, шутки домашних или влюбленных женщин, они посмеются с Бородиным, и наконец откроется секрет мастерского удара. Но игра затягивалась. Оказывается, дурацкие письма, о которых поминал Нил Нилыч, имеют под собой какое-то основание, вовсе не шуточное. Да и глаз тоже. А гибель нищенки – и того хуже. Каша заваривалась густая и мутная – это Оскар Игнатьевич чуял полицейским нюхом.
– По-вашему, появление глаза и трех писем не случайны и связаны между собой? – спросил он особым начальственным тоном, в котором мудрость в равных долях смешана с добротным идиотизмом.
Юный чиновник ответил утвердительно.
Не сомневается ведь, подлец, даже виду не делает…
– А что с этой бездомной? – продолжил полковник.
– Безумной, – вежливо поправило дарование.
– Вот именно, бесноватой. Уверены, что не несчастный случай?
– Абсолютно.
«И откуда такие нахалы берутся? – подумал Вендорф с тоской. И еще подумал: – Что за напасть: если дурак, то исполнительный, в худшем случае наломает дров. А как умный – так дело сделает, но уж всем достанется. Нет чтоб гармония была в чиновнике – всего понемножку, и начальствовать приятно». А вслух переспросил:
– Так какие, говорите, факты?
– Ранение виска, – Ванзаров необдуманно показал на себе. – Если бы Марфуша падала с лестницы, форма раны была бы другой. Кованая львиная лапа дала бы узкий глубокий след, похожий на удар молотком или ломом.
– А на самом деле?
– Скорее всего, какой-то широкий тупой предмет. Я проверил, но похожего на оружие убийства поблизости не нашлось. Ни в гостиной, ни в округе.
– Куда же оно делось?
– Убийца мог забрать с собой. Следы крови, вероятно, сможет определить только экспертиза. Если оружие не было вымыто.
– Этого маловато для таких серьезных выводов.
– Рана нанесена в правый висок.
– И что из того?
– Если предположить, что Марфуша на самом деле падала с лестницы, непременно ударилась бы левым. В противном случае она должна была подниматься спиной вперед. Но болезнь согнула ее позвоночник пополам, выше одной ступеньки не осилила бы. А с такой высоты невозможно получить смертельную рану.
«Вот умник, прижал так, что и не вздохнуть», – в печали подумал полковник… Нет, все-таки здорово, что мы можем вот так заглянуть ему в черепушку. Ох бы пригодилось Родиону. Ну ладно, не будем фантазировать. Криминальный роман – дело не шуточное. А вы как думали?
– Что же получается: смерть подстроена? – спросил Вендорф.
– Логичный вывод. Убийца настиг Марфушу в гостиной, нанес удар в висок. Она упала. Осталось только намазать кровью завитушку лестницы.
– На кого думаете?
– Логично предположить, что убийца владеет сильным и метким ударом. Крепкая, я бы сказал, тренированная рука.
– Неудачное покушение на господина Бородина?
– Исключено. Их не перепутает и слепой.
– Но зачем убивать бесноватую, которая и двух слов связать не может?
– На этот счет четких предположений у меня нет, – признался Родион.
«Ну слава богу! Обделался, логик!» – с некоторым облегчением подумал Оскар Игнатьевич. Сам же сказал:
– Уже составили круг подозреваемых?
– За исключением домашних еще пара персон. Быть может, кого-то пока не знаю.
– Бедный Нил Нилыч, в какой переплет попал…
– Он тоже в списке подозреваемых.
– Что за выдумки? – Голос полицеймейстера стал неприступен и строг.
Ванзаров не дрогнул:
– Только факты. По времени он успевал убить Марфушу и приехать за мной. К тому же лучшего алиби трудно придумать. Письма с угрозами легче всего положить не в окно, а со стороны его кабинета. Меткость руки бильярдиста известна всему городу.
– Смеете заявить, что господин Бородин устроил этот цирк с письмами и глазом да еще прихлопнул блаженную старушку? Может, ваша хваленая логика ответит: зачем все это уважаемому члену общества, который не имеет денежных и прочих проблем, а, напротив, решил жениться?
Пора было выжать хоть каплю чиновничьего послушания.
– Обвинить господина Бородина намерения не имею, – смиренно ответил Родион. – Я лишь заметил, что его нельзя сразу исключать из подозреваемых. На всякий случай.
– Вот что, друг мой, – полковник резво сменил гнев на милость. – Вы умный и толковый чиновник, мне лестно, что служите под моим началом. Надеюсь, ваша карьера не заставит себя ждать. Не стоит портить ее горячечными поступками. Это пристало юношам, но не нам с вами. Вы меня понимаете?
Что уж тут, проще простого: начальство строго намекало, что виноватым может оказаться кто угодно, только не Нил Нилыч. Ванзаров обещал учесть при расследовании, но, как ушлый торговец урывает себе выгоду при сделке, взмолил о помощи.
– Все, что в моих силах! – широким жестом предложил полковник.
– Нужны особые полномочия, чтобы пристав не задавал вопросов, а чиновники участка выполняли мои требования…
– Считайте, 4-й Казанский с завтрашнего дня в вашем распоряжении…
– Еще необходимо филерское наблюдение. Пять человек, не меньше.
Такой беспримерной наглости полковник отдал должное: пусти слабину – юнец всю руку откусит. Вот ведь прыткий.
– Пять не могу, одного, зато самого лучшего, – берите.
На это торгаш Ванзаров и рассчитывал.
– Держите меня в курсе расследования, – приказал Оскар Игнатьевич. – Сами ничего не предпринимайте. Доложите – тогда и подумаем, что делать… Ну а теперь, Родион Георгиевич, пора отдохнуть. Денек был долгим…
Чиновник полиции поклонился и стремительно вышел.
Не до отдыха ему сейчас.
18
Громада «Hotel de France» заняла набережную речки Мойки между императорским дворцом и знаменитыми ресторанами. Положение рядом с властью и развлечениями обязывало: отель балансировал между наглой роскошью и доступными утехами. Ресторан прославился дорогой, но изысканной кухней, а для развлечений отводился большой зал, в котором поместилось пять столов русского бильярда и еще уголок остался для парочки французского карамболя – узких и без луз.
Проигнорировав надменный взгляд швейцара, юный господин полноватой наружности в помятой тройке, в какой на дачу ездить, а не в приличный отель соваться, спросил, где тут играют. Заявиться сюда запросто, без чистого костюма, было не принято. Указав бильярдную, швейцар хотел не пустить. Нагловатый субъект слушать не стал, а поперся напрямик, будто имел право.
Атмосфера зала была наэлектризована ожиданием. За столами не играли. Зеленое сукно пустовало. Только на одном возлежала пирамида из пятнадцати шаров слоновой кости. Красный биток жался к борту в коле. Маркер ожидал поблизости. Спокойная поза его говорила о сдержанном равнодушии, но в глазах метались огоньки страстного интереса. Публика тихо жужжала. Господа говорили в треть голоса, словно боясь нарушить величие ожидаемого события.
Явившегося господина, неприлично опоздавшего, окатили презрительными взглядами. Мало что чужой, так еще одет вызывающе. Затеряться среди смокингов летнему костюмчику не удалось. В тесноте образовалась пустота, отторгнувшая неприличного посетителя. Подавив смущение, чиновник полиции пробился к стеночке и направил силы души на иное.
Духота воцарилась в почтенном собрании. Нетерпение нарастало. И вот началось – в зал быстро вошла дама в простом удобном платье. Появление ее встретили одобрительным гулом. Ни на кого не глядя, будто сосредоточив волю на внутренней цели, взяла кий, резкими толчками протерла, мелом покрыла ударный конец и, опершись, как воин о копье, замерла в свободной позе. Кто бы узнал в изготовившемся бойце взбалмошную Липу! Преображение было фантастическим. Казалось, лицо ее обрело другие черты. О волосах, затянутых узлом, и говорить нечего.
Противник не заставил себя ждать. Опережая взволнованный шепот, дама в сером стремительно прошла зал. Выбрав тяжелый кий, очистила от случайной пылинки. Наклейку энергично натерла мелом.
Соперницы обменялись взглядами. Тишина стала полной. Никто не смел вздохнуть. О жаре будто забыли.
Маркер предложил жребий. Разобрали монетку. Полтинник подскочил кубарем и упал в ладонь. Разбивать выпало Липе. Соперница отступила на шаг. Лицо ее не выражало чувств, словно холодная решимость затмила все человеческое. Маркер объявил куш в сто рублей. Господа стали торопливо примазываться и отвечать.
Ванзаров поддался общему настроению, азарт битвы, как видно давно созревавшей, захватил и его. Но чиновник полиции не имеет права терять голову окончательно. Родион и не терял, а пытался найти ответ: что значит этот поединок? Пришел выяснить характер Липы – в бильярдной игре человек раскрывается до дна. А обнаружил сюрприз. Нелогичный, но крайне любопытный.
Сыграли две партии. Счет был равный. Приступили к третьей.
Приняв идеальную стойку, Липа примерилась. Хлесткий штос разбил пирамиду. Шары разошлись широко, на игре ничего не осталось. Будто не думая, но зная заранее, Варвара назначила шар и положила крученым такой дуплет, что публика выдохнула восхищенно. Чужой успех Липа приняла равнодушно. Маркер вынул шар из сетки и назвал счет.
Лег бриколь от борта. Уйдя на дальний край, Варвара опустилась к сукну и без прицела положила свояка. За ним подряд три других. Треск боков и глухие хлопки о лузу опережал отчаянный крик на выдохе, каким женщина награждает пик страсти.
Маркер объявил счет. Липа отвернулась в пол.
Варвара назначила билию. Удар вышел резкой оттяжкой. Шар попал в губу и замер над кромкой. Шквал досадных возгласов накрыл публику.
– Ах ты, казенный поставила, – прошептал кто-то рядом с Родионом.
– Да уж, мертвый шар, тронь – упадет, – согласился другой голос.
– Так и партию со стола взять…
Будто ничего не случилось, Варвара отошла в тень. Почти не целясь, Липа забрала очки. И пошла на серию. Подряд уложила таких красавцев, что в публике зааплодировали. Маркер потребовал тишины. Варвара, скрестив руки за кием, следила с напряженным спокойствием.
Счет сравнялся. Партия близилась к развязке.
Выцелив играть шаром, Липа дала накатом. Биток ударил как нужно, но ушел в боковую лузу – получилось на себя. Маркер начислил штрафные, передав ход.
Обойдя стол, Варвара нашла интерес. Назначила срезать в угловую лузу. Удар сложнейший, а с дальнего расстояния – фантастический. Играть такого, когда судьба на волоске, – огромный риск. Легче отыграться да поставить маску: пусть соперник мучается. Но барышня заняла стойку и взяла битку.
Ждали чуда. Атмосфера накалялась. Даже Липа невольно подалась ближе к столу. Ванзаров чуть приподнялся на носках.
Кий мерным ритмом выцеливал точку. И вдруг вонзился в стол. Биток прыгнул перескоком, взмыл от сукна, тенью пронесся мимо соперницы и разнес призовую вазу у дальней стены. Посыпались осколки. Кий хрустнул. Никто не шевельнулся. Даже на маркера напал столбняк.
Напряжение прорвалось криками. Придя в себя, публика переживала трагический момент. Варвара сохраняла спокойствие. Как ни в чем не бывало принесла извинения за кикс, смахнула обломки и спросила новый кий.
Зачистив ладонью в перчатке крошки, маркер вернул шар, урезонил публику и назначил штрафные. Удар перешел к Липе. Выпал шанс выиграть партию. Неуверенно приладив кий, она назначила простой шар. Биток ударился в борт, отскочил, не задев ничего: дала промах. Словно без сил, Липа оставила стол.
Варвара ответила прямым шаром, а за ним двумя другими. Маркер огласил счет и победителя. Кии легли к бортам.
Партия кончилась.
Господа бильярдисты, возбужденные исходом партии, принялись вопить, топать ногами, аплодировать и выражать кто восторг, а кто отчаяние со всем жаром настоящих фанатиков. Только Родион не участвовал в празднике жизни. В гуще спин и рук, получавших и отдававших мазы, он пытался разглядеть быстро удалявшийся смокинг, странно напоминающий Бородина. Достать нарушителя домашнего ареста не было никакой возможности. Впрочем, как и победительницу. Ее окружили, поздравляя и требуя непременно составить партию.
Варвара сдержанно улыбалась, принимая комплименты как должное. На долю проигравшей досталось забвение. Липа незаметно исчезла.
– О, Ванзаров, и вы тут?
Ему улыбался моложавый субъект в криво висящем смокинге, в котором наш герой узнал репортера ежедневной газеты Кормильцева – господина навязчивого, но веселого. Обменявшись со щелкопером мнениями о матче, Родион заметил:
– Сколько у госпожи Нечаевой талантов…
– Да, в пирамиду отлично играет, – согласился Кормильцев.
– Еще криминальные романы с продолжением публикует. Кажется, в «Петербургском листке»?
– Кто публикует? – искренне не понял репортер.
– Варвара Нечаева. Пишет под псевдонимом Розовое Домино.
Плохо сидящий смокинг затрясся от бурного смеха:
– Эх, господин Ванзаров, сразу видно: не любите криминальные романчики. А зря. Тренирует мозг. Так вот знайте: Розовое Домино – не только не женщина, а всеми любимый и почитаемый Николай Животов. Известнейший автор. Взять хотя бы его «Макарку-душегуба». Захватывающая вещица…
– Какая досада. Думал, она с газетами сотрудничает…
– Верно, сотрудничает. Составляет бильярдные задачки. Трудные, надо сказать.
– И давно?
– Месяца два публикуется, не меньше.
Отказавшись отметить победу, Родион отделался от навязчивого писаки. Непременно требовалось самому выразить восторг победительнице. Но Варвары и след простыл. Ее поглотила толпа болельщиков.
19
Близкая осень подбиралась ночной прохладцей. Окна закрылись, сберегая дневное тепло. Доходный дом на Садовой погрузился в мирную дремоту. Свет не горел. Только домовладелец Крюкин, экономивший на ночном стороже, дремал за воротами на каменной тумбе.
Родион вежливо погремел закрытой калиткой. Спросонья не разобрав, что творится, Крюкин подскочил, но, узрев знакомый силуэт, кинулся отпирать. Господин Ванзаров хоть и снимал маленькую квартирку, платил исправно и никогда не спорил с повышением квартплаты. Чем домохозяин бессовестно пользовался. Заперев за поздним постояльцем калитку, пожелал доброй ночи. Однако про себя подивился: это как же надо кутить, чтобы за день отпуска спустить весь багаж с саквояжем да явиться домой пешком, как видно, без копейки. Видать, юноша – тайный игрок, раз пришел на своих двоих и без хмеля. Надо будет с него аванс за сентябрь потребовать, а то мало ли что: спустит костюм – и за квартиру платить нечем.
Между тем Ванзаров пробирался по темной лестнице, на освещении которой экономились свечи и керосин. Вот и пещера лестничной площадки. Ключ механически ткнулся в скважину замка, оборот-другой. На коврик скользнуло что-то прямоугольно-белесое, прижатое дверью. Жилец поднял заклеенный конверт без надписи.
Неторопливо скинув пиджак и испив из крана воды с гниловатым душком, Родион зажег на рабочем столике керосиновую лампу под зеленым абажуром и старательно обнюхал послание. Нечему удивляться, у каждого своя манера. К запахам Ванзаров относился с большим почтением, если не сказать с любовью. Бывало, в детстве старший братец завяжет ему глаза, подсунет разнообразную гадость и потребует угадать. Ладно, не будем ворошить темное прошлое, и так время позднее.
Ну так вот. Конверт пах чем-то странно знакомым, только не канцелярским клеем. Запах чуть резковат, но приятен: была в нем сладкая нотка и что-то от химической эссенции. Но разве мог даже чуткий нос, даже состоящий в сыскной полиции, сравниться с лабораторией Лебедева? Конечно, нет. Ах, Аполлон Григорьевич, где же ты!
Из аккуратно срезанного бока вывалился листок, сложенный пополам. Развернув его, Родион обнаружил послание.
Несмотря на некоторое косноязычие, смысл выпирал предельно ясно. Вместо того чтобы испугаться или заставить двери шкафом, юный чиновник опять принюхался. Ну прямо как хорошая легавая, пардон, конечно… Пахло все тем же. Конверт и слова держал один клей. И довольно прочно. Вырезанные лепестки ни за что не хотели отрываться.
Письмо Бородина легло рядышком. Хоть без великого криминалиста выводы хромали на обе ноги, но кое-куда привели. В свежем послании края обрезов – рваные и кривые. Забавно, что все слова начинаются со строчных букв. И еще мелочь: после слова «берегись» ножницы пощадили странный значок из двоеточия и скобки: «:)». Брак наборщика, зато какой полезный. С такой отметиной издание опознать легче.
Буквы, хоть напечатаны типографски, наверняка не из газет. Скорее всего, какая-то дешевая брошюра из тех, что продают на лотках по пять копеек. Может быть, переводной романчик. Интересно, что в одной брошюре нашлись такие разные высказывания, как «расследовать это дело» и «приказано богом». И автору удалось найти даже такое полезное выражение, как «в бедствиях, ниспосылаемых богами». Что так сильно и напугало Бородина.
Только в этих громогласных угрозах не было смысла ни на грош.
Во-первых, великого бильярдиста и чиновника особых поручений пугали похожими словами, но по разным причинам. Нил явно совершил промашку, искренне не подозревая об этом. Дело, скорее всего, в женитьбах. Но господин Ванзаров тут ни при чем. Если бы сыскной гений на самом деле разнюхал что-то важное, если бы его орлиный взор (о как!) залез в потроха чьей-то тайны – пора пугать. Только штука как раз в том, что он не знал ничего. Предполагал – не более того. Хитрый преступник обязан это понимать. Невозможно поверить, что Родион держит в руках важнейшие улики, но об этом не догадывается. Их всего-то наперечет.
Глаз? Лежал себе в варенье, напугал женщин до смерти, заставил Нила побежать в полицию. Но никакого отношения лично к Родиону. Трудно предположить, что вырезальщик слов так глуп, что надеется одной бумажкой отпугнуть лучшего сыщ… тьфу ты, дельного чиновника полиции. Глаз отпадает.
Несчастье с Марфушей? Да, смерть шита белыми нитками, грубо и неумело. Но письмо, наоборот, кричит: смотрите, какую фальшивку соорудили. Разве так отваживают сыскную полицию? Так только разжигают ее любопытство.
Но самое забавное – стремительность угрозы. Еще утром Родион счастливо не догадывался о семействе Бородиных, как и они о нем. Значит, адресат познакомился с ним сегодня и каким-то образом узнал, где проживает коллежский секретарь. Круг таких персон опасно узок. Не спрятаться в тени.
Что же остается? Остается логика. Одно из двух: или автор так испугался, что совершил преступную ошибку, то есть поторопился. Или… Другой вывод казался таким простым, что согласиться с ним было трудно. Вернее, невозможно.
Романтическая чушь была изучена еще раз. Ну и какая в наше просвещенное время может быть «ужаснейшая язва» хуже чиновников?
Быть может, правда над семьей тяготеет рок? Этого неприятного субъекта Родион представлял отлично. В древнегреческих трагедиях он распоряжался судьбами людей как вздумается. Не только герои, сами олимпийские боги страшились его. Древний рок был слеп, беспощаден, но по-своему справедлив. Гадости делал только тем, кто этого заслуживал с точки зрения высшей справедливости. На него обижались, но терпели, считая неотъемлемой частью древнегреческой жизни, как вино и однополую любовь. Но что року делать в современной семье? Откуда ему взяться на столичных проспектах? Тут и своей нечисти хватает.
Нет, не верил чиновник полиции в рок, как бы ни старались убедить его. А верил в то, что за его маской кроются жизненные интересы. Чем страшнее малюют рок, чем больше тумана напускают, тем проще и гаже интересики.
Опять пронесся бильярдный шар, пущенный недрогнувшим кием Варвары. Обе барышни уверяли, что не знают своих соперниц. Но в удивительной партии, которая наверняка войдет в историю бильярда, уж поверьте, сквозило иное соперничество, не только спортивное. Что-то вроде танца на ножах горячих испанских дам, когда выясняют, кому достанется красавчик Педро. Неужели слепая ревность – и ничего больше? Для рока и меньшего достаточно.
Блестящая задумка – убрать соперницу публично. Сотня человек подтвердит, что имел место фатальный случай: дама, разгоряченная поединком, рвалась к победе, вложила всю силу в удар, к несчастью, случился кикс, шар угодил куда не следует. Преступного умысла нет. Дело и до суда не дошло бы. Липа, конечно, могла остаться жива, но попадание в глаз или в висок снаряда слоновой кости товарные качества невесты значительно бы подпортило. Кого бы тогда выбрал Бородин?
И вот какой вопросец подмигивает: куда делось оружие убийства Марфуши? Как ни странно, ответ мог быть в письме с обрезками. И тогда оно аккуратно ложилось в логическую цепочку.
Полагалось проработать и другие версии. Но усталость одолела чиновника полиции со стальным сердцем. Поклевывая носом и встряхивая засыпающей головой, Родион добрался до подушки и забылся сном.
Примечания
4 Евангелие от Марка 9:47.
5 Дама, стремящаяся к артистической славе.