За пару секунд до того, как гнилой штакетник с хрустом впечатался мне в грудную клетку, я успел подумать: «Интересно, а риелтор знал, что соседское пугало ходит?»
Ответ пришел быстро, вместе с болью и щепками. Воздух из легких выбило напрочь. Я покатился по влажной от вечерней росы траве, пытаясь одновременно вдохнуть и понять, откуда у тощей фигуры в драном ватнике такая силища.
Существо, еще секунду назад стоявшее у покосившегося сарая, дернулось ко мне. Двигалось оно, надо сказать, отвратительно — рывками, словно плохо смазанный механизм. Голова дергалась, как у голубя, клюнувшего отравы. Но вот скорость... Скорость была адская.
— Слышь, тормоз! — прохрипел я, выставляя перед собой подвернувшуюся под руку гнилую доску. — У нас договор купли-продажи! Частная собственность! Неприкосновенна, блин!
В ответ — только глухое, утробное ворчание. Запах ударил в нос такой, что глаза заслезились. Сладковатый, приторный, с нотками сырой земли и старого погреба. Я наконец-то разглядел того, кто решил испортить мой переезд в идиллическую деревеньку Большие Грязи.
Лицо у гостя было... сложным. Представьте себе печеное яблоко, которое забыли в духовке на пару столетий, а потом его еще и мыши слегка обглодали. Глазницы запали так глубоко, что, казалось, смотрят прямо в ад. Остатки седых волос клочьями свисали с черепа, прикрытого выцветшей кепкой с надписью «СССР».
— Здрасьте, — сказал я, икая от страха. — А вы, простите, по какому вопросу? Если насчет электричества, так я подключил всё по закону. Квитанции в доме.
Дед (а это, несомненно, был дед, хоть и очень мертвый) склонил голову набок. Хрустнули шейные позвонки. Звук был такой, будто кто-то сломал пачку сухих макарон.
— Жра-а-ать... — проскрипело оно. Голос напоминал звук, с которым открывается ржавая дверь в заброшенном склепе. — По-ря-доч-ный... жрать...
И тут меня осенило. Нет, правда осенило, как лампочка Ильича над головой, только керосиновая и с перебоями. Я юрист, в конце-то концов. Шесть лет в Мосгорсуде, три года в корпоративном праве. Я привык решать вопросы цивилизованно. А сожрать меня, судя по всему, хотели без надлежащего оформления документов.
— Так, — я поднялся, отряхивая джинсы. Зубы у меня стучали отбойным молотком, но мозг уже включился в работу, как старенький компьютер с Windows 98 — медленно, со скрипом, но неотвратимо. — Давайте для начала представимся. Я Кирилл. Можно просто Кир, если без церемоний. А вы, полагаю, бывший владелец? Захарий Петрович?
У мертвеца дрогнула нижняя челюсть. В мутных, подернутых бельмами глазах промелькнуло что-то похожее на удивление. Видимо, предыдущие жильцы сразу переходили к стадии «беги-кричи-обмочись», минуя конструктивный диалог.
— За-ха-рыч... — выдохнул он. — Про-сто За-ха-рыч...
— Очень приятно. А это, как я понимаю, ваша супруга? — я кивнул на вторую фигуру, которая как раз показалась из-за угла дома. Она была поменьше ростом, в полинялом ситцевом платье в горошек и с противнем в руках. На противне лежало что-то, отдаленно напоминающее обугленную летучую мышь.
— Ба-ба Ню-ра, — прошамкала дама. Челюсть у нее съехала набок, отчего улыбка получалась асимметрично-жуткой. — По-ку-шать при-нес-ла... За-пе-кан-ку...
— Прелестно, — я почувствовал, как по спине бежит холодная струйка пота. — Просто прелестно. Однако у меня к вам деловое предложение. Надеюсь, вы открыты к диалогу?
Тут надо бы сделать небольшую паузу и объяснить, как меня, успешного тридцатипятилетнего юриста из Москвы с идеально выверенной ипотекой и гастритом, занесло в этот благословенный уголок. А заодно и почему я сейчас стоял перед ходячими трупами и пытался наладить с ними соседские отношения.
***
Началось все три месяца назад. Я сидел в своем кабинете на двадцать четвертом этаже стеклянной башни в Москва-Сити и смотрел на результаты анализов. Врач, оптимистка лет шестидесяти, сказала фразу, которую обычно пишут в плохих романах: «Есть хорошая новость и плохая». Плохая заключалась в том, что мой организм стремительно разрушался от стресса, недосыпа, фастфуда и постоянного общения с налоговыми органами. Хорошая — что это лечится. Свежим воздухом, покоем и полным отсутствием людей в радиусе километра.
Звучало как приговор.
Продать квартиру, расторгнуть договор аренды офиса, послать к чертям трех самых токсичных клиентов — на это ушло две недели. Еще неделю я искал место, где никого нет. А потом наткнулся на объявление: «Продается дом в д. Большие Грязи. Торг уместен. Соседей нет. Документы готовы».
Соседей нет. Звучало как райский хор.
Риелтор, жизнерадостный парень по имени Славик с вечно вспотевшими ладонями, приехал на встречу на таком же жизнерадостном желтом «Порше». И выглядел он так, будто продавал мне не развалюху в богом забытой деревне, а как минимум виллу на Лазурном берегу.
— Кирюха, ты не представляешь, как тебе повезло! — он хлопнул меня по плечу, и я физически ощутил, как пачка моих нервных клеток покончила с собой. — Дом — бомба! Сорок соток, яблоневый сад, колодец! Правда, яблоки там... ну, не ешь их. Кислые, наверное. А так вообще сказка!
— Почему так дешево? — я с подозрением листал договор. Юридическое чутье вопило сиреной. — И почему фраза «соседей нет» выделена жирным шрифтом? Славик, колись, дом с призраками?
Славик нервно рассмеялся. Смех у него был похож на кашель астматика.
— С призраками? Обижаешь! Призраки — это же средневековье какое-то. Камины, свечи, дама в белом... У нас российская глубинка, какие, к черту, призраки? У нас всё куда интереснее. По документам — чисто. Предыдущий хозяин, некий Вениамин Соломонович, переехал в Израиль. Срочно. Очень срочно. Даже вещи не забрал.
— Что значит — срочно? — я прищурился. — Ему кто-то угрожал?
— Не то чтобы угрожал... — Славик замялся, его глаза забегали. — Просто у него возникли некоторые разногласия... с аборигенами.
— С какими аборигенами? Ты же сказал — соседей нет!
— Нет! — радостно подтвердил Славик. — Соседей нет. Они... не совсем соседи. Они, как бы это сказать... бывшие соседи. Но ты не переживай, Вениамин Соломонович оставил инструкцию! Он был человеком обстоятельным, хоть и печень у него была, видимо, слабая.
С этими словами риелтор вытащил из портфеля мятый листок бумаги, исписанный убористым, нервным почерком. На листке значилось:
*«Инструкция по эксплуатации дома № 13 в д. Большие Грязи.*
*1. Не выходите на улицу после захода солнца. Нет, серьезно, даже не думайте.*
*2. Если слышите запах горелой запеканки — немедленно закрывайте окна. Баба Нюра считает, что вы слишком худой.*
*3. Захарыч не любит громкую музыку. Совсем не любит. Проверено на Валерии Меладзе.*
*4. Никогда не подписывайте ничего, что вам подсовывают. Особенно если это написано на бересте.*
*5. Колодезная вода безопасна. Наверное. Но я бы на твоем месте кипятил.*
*6. Козу не обижать. Коза — это святое.*
*P.S. Если что, я в Хайфе. Меня нет. Я уехал. Навсегда.*»
Я перечитал трижды. Потом посмотрел на Славика. Славик смотрел на меня глазами, полными надежды на комиссионные. Потом я посмотрел на цену. Цена и правда была смешная. Даже не смешная — истерично-хохочущая. За эти деньги в Москве можно было купить разве что парковочное место в районе Бирюлево, да и то без документов.
— Рассказывай, — я сложил руки на груди. — Всё. Или я звоню твоему начальнику.
Славик вздохнул. Стало видно, что ему очень нужны деньги.
— Сто пятьдесят лет назад, — начал он голосом экскурсовода из ада, — на этом месте жили Захарий Петрович и Анна Николаевна. Местные помещики. Ну, как помещики... Так, крестьяне с амбициями. Держали пасеку, сад, трех коров и козу Маньку. Жили — не тужили, пока не случилась эпидемия. Чума, холера... Местные говорят, тиф, но я склоняюсь к версии с проклятием. Тут недалеко ведьма жила, они с ней из-за пасеки что-то не поделили. В общем, вымерло полдеревни. И Захарыч с Нюрой — тоже.
— Но они не совсем вымерли, верно? — уточнил я ледяным тоном.
— Они... задержались. В общем, они вроде как упыри теперь. Ходят по ночам, ищут, кого бы сожрать. Или заставить сожрать Нюрину запеканку — что, поверь, еще хуже. Но есть нюанс! Они очень... как бы... советские, что ли? Они признают только социалистические методы воздействия. У них тут колхоз был когда-то, они в нем председателями работали посмертно. Пока колхоз не развалился.
— Какие, к черту, социалистические методы? — я начинал закипать.
— Ну, например, они ничего не делают без разрешения парткома. Только парткома больше нет. Поэтому они придумали новый способ — теперь это любой официальный документ. Вениамин Соломонович, предыдущий хозяин, был адвокатом. Он умудрился с ними заключить договор о ненападении. На полгода. Но потом истек срок, а он забыл продлить. И они пришли за неустойкой. Он еле ноги унес.
Я молчал минуту. Может, две. За окном нашего кафе шумел город. Живые люди куда-то спешили, жили свою живую жизнь. А я тем временем примерял на себя роль соседа двух столетних упырей с социалистическим прошлым и тягой к бюрократии.
— Я беру дом, — сказал я.
— Что?! — Славик подпрыгнул на месте.
— Я. Беру. Дом. Но ты сделаешь скидку на моральный ущерб и приложишь к договору официальное уведомление о смене собственника. Чтобы наши... хм... соседи были в курсе. И копию заверенную. И справку о том, что задолженностей по коммунальным платежам нет.
Славик смотрел на меня так, словно я сам стал немного упырем.
Но он не знал главного. Я был юристом. Я десять лет имел дело с бюрократическими машинами, налоговыми монстрами и коллекторами, на фоне которых упыри — просто милые пушистые зайчики. Я умею составлять договоры. И я спасался не просто от стресса. Я бежал от кое-чего пострашнее — от своей бывшей жены Светланы, которая через суд пыталась отсудить у меня всё, включая левую почку и коллекцию пивных кружек. Упыри с запеканкой? Да это санаторий!
***
И вот я здесь. Стою в сгущающихся сумерках, пахнущий землей и немного — страхом, перед двумя гниющими аристократами сельского разлива. В руке у меня — папка с документами. В сердце — решимость.
— Значит так, уважаемые Захарий Петрович и Анна Николаевна, — начал я, раскрывая папку. Внутри лежали тщательно составленные бумаги с кучей печатей (благо, доступ к печатям у меня остался еще со времен работы с одним сомнительным, но очень благодарным клиентом). — Я изучил вашу ситуацию и готов предложить взаимовыгодное сотрудничество.
Упыри переглянулись. Сделали они это синхронно, что было одновременно забавно и жутко. Баба Нюра опустила противень с обугленной мышью.
— Со-труд-ни-че-ство? — проскрипел Захарыч. — Ты... не бу-дешь кри-чать?
— А смысл? — я пожал плечами. — Голосовые связки надо беречь. Криком делу не поможешь. Я предлагаю систему. Вы же уважаете систему?
— Мы чтим Ус-тав... — гордо выпрямился дед. При этом из его уха выпала какая-то живность и поспешно скрылась в траве.
— Прекрасно! — я буквально расцвел. — Значит, мы договоримся. Давайте пройдем в дом. У меня есть стол, за которым удобно вести переговоры. Заодно угощу вас... эм... чаем? Хотя извините, чая у меня нет. Но могу предложить воду с газом.
— У нас ко-за... — прошамкала баба Нюра.
— Отлично, завтра познакомлюсь с козой. Сегодня — деловая встреча.
Мы прошли в дом. Точнее, я прошел. Они прошуршали за мной, оставляя на чисто вымытом полу следы, больше похожие на болотную жижу. Я морально приготовился к тому, что завтра придется снова мыть пол. Зато я жив. Пока жив. А это уже отличная новость.
В доме пахло старым деревом и немного — плесенью. Мебель осталась от предыдущего хозяина — добротная, советская, тяжелая как танк. Я уселся за дубовый стол, покрытый зеленым сукном (прямо как в приемной райкома). Упыри уселись напротив. Точнее, Захарыч уселся, а баба Нюра встала за его спиной, сжимая свой ужасный противень, словно боевой штандарт.
— Итак, — я разложил бумаги, чувствуя себя как на переговорах с очень проблемным клиентом, который к тому же плохо пахнет. — Давайте проясним ситуацию. Вы — нежить. Вас это устраивает. Меня — в общем-то, тоже. Я живой человек, и меня это вполне устраивает. Наши интересы пересекаются на территории данного домовладения, которое я приобрел на законных основаниях. Правильно?
— До-ку-мен-ты... — Захарыч протянул костлявую, землистого цвета руку. Ногти на ней были длинными, желтыми и какими-то... заточенными, что ли.
— Пожалуйста, — я пододвинул к нему копию договора купли-продажи. — Обратите внимание на второй пункт. Там указано, что предыдущий собственник, господин Вениамин Соломонович, не имеет более прав на данную недвижимость и передает ее мне со всеми вытекающими.
Захарыч уставился в бумагу. Читал он долго, мучительно, шевеля остатками губ. Пару раз переспрашивал у бабы Нюры, что написано в сносках (написанных, надо признать, очень мелким шрифтом). Наконец он отложил листок.
— У те-бя... есть ге-не-раль-ная до-ве-рен-ность? — с подозрением проскрипел он.
Я чуть не подавился воздухом. Генеральная доверенность? От упыря? Это какой-то сюрреалистический театр абсурда, честное слово. Но я был готов и к этому.
— Конечно есть, — я извлек из папки еще один лист, с синей печатью и размашистой подписью (своей собственной, если честно, но выглядело внушительно). — Заверенная. Прошу.
Дед снова погрузился в чтение. В комнате воцарилась тишина, прерываемая только шипением керосиновой лампы (электричество я пока провел только в спальню) и тихим скрипом — кажется, баба Нюра пыталась что-то оттереть с противня.
— До-пу-стим... — Захарыч поднял на меня свои жуткие глаза. — До-пу-стим, мы при-зна-ем твоё пра-во. Но есть ус-ло-ви-я.
— Какие? — я внутренне напрягся. Сейчас начнется самое интересное.
— Пер-во-е. Ты не дол-жен при-чи-нять вред иму-ще-ству кол-хо-за "Свет-лый путь".
— Какого колхоза? — опешил я. — Так, секундочку. Колхоз "Светлый путь" был расформирован в девяносто втором году. Я проверял. Есть справка из районного архива.
Захарыч грохнул кулаком по столу так, что лампа подпрыгнула. Зеленое сукно под его рукой задымилось.
— Кол-хоз не-рас-фор-ми-ру-ем! — проревел он. — Мы те-бе не ку-ла-ки ка-кие-ни-будь! Мы тру-до-вой на-род! Ма-нька до сих пор до-ит-ся!
— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился я. — С колхозом разберемся. Но учтите, что по современному законодательству вам нужен уставной капитал и регистрация в налоговой. Я могу помочь.
Упырь задумался. Видимо, слово «налоговая» даже на него наводило ужас. Сколько бы веков тебе ни было, налоговая страшнее. Это аксиома.
— Вто-ро-е, — продолжил он уже спокойнее. — Ты не дол-жен слу-шать эту... как её... со-вре-мен-ну-ю му-зы-ку. На-ру-ша-ет по-кой.
— Согласен, — легко кивнул я. — Музыку слушаю в наушниках. И вы, кстати, зря обижаете Меладзе. Вполне себе певец. Но это ваше право, у меня своих музыкальных пристрастий нет.
— Тре-тье, — Захарыч слегка осклабился, и с его зубов капнуло что-то темное. — Ты дол-жен... пи-тать-ся. Хо-ро-шо пи-тать-ся. Ню-ра бу-дет го-то-вить.
Я бросил быстрый взгляд на запеканку. Летучая мышь смотрела на меня пустыми глазницами, спекшимися в угли. Желудок сжался в комок и тоненько заскулил.
— Питаться... — осторожно начал я. — Замечательная идея. Но у меня есть встречное предложение. Я соблюдаю определенную диету. Врачи, знаете ли. Слабый желудок. Поэтому я предлагаю компромисс: Анна Николаевна готовит мне раз в неделю. Скажем, по воскресеньям. А в остальные дни я питаюсь сам. По справке от врача.
И я выложил на стол липовую медицинскую справку, где черным по белому было написано: «Пищевая непереносимость запеканок любого вида. Возможны летальные исходы. Подпись: гл. врач. Печать».
Упыри снова зашептались. Точнее, заскрипели. Слова разобрать было трудно, но тон, кажется, был одобрительный. Медицинские документы они уважали. Советская школа.
— Мы при-мем твои ус-ло-ви-я, — наконец изрек Захарыч. — Но в та-ком слу-ча-е... ты дол-жен по-мо-гать... по хо-зяй-ству.
— Например? — я приготовился к самому худшему. Чистить сарай от гниющих останков? Выкапывать червей для ритуальных обрядов?
— Ко-лод-цы чи-стить. По-греб про-вет-ри-вать. Кры-шу са-ра-я по-чи-нить на-до. А то со-всем раз-ва-ли-лась. Мо-ло-дежь по-шла... не хо-зяй-ствен-на-я.
Я выдохнул. Хозяйство. Обычное деревенское хозяйство. Ну да, упыри-упырями, а сарай-то сам себя не починит. Видимо, посмертие в российской глубинке ничем не отличается от обычной жизни — те же заботы, только пахнет хуже.
— Договорились, — я протянул руку через стол. — Ударим по рукам?
Захарыч уставился на мою живую, теплую ладонь. Потом медленно, словно раздумывая, не откусить ли ее сразу, протянул свою. Прикосновение было... незабываемым. Холодное, сухое, шершавое, как старая береста.
— И еще, — добавил я, аккуратно высвобождая руку и стараясь не думать о микробах, которые, вероятно, сейчас устраивают хоровод на моей коже. — У меня есть четвертое условие. Я его вношу как новый собственник и как лицо, предоставляющее вам право нахождения на территории.
— Ка-ко-е? — подозрительно прищурился дед.
— Никаких укусов. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Вы не пьете мою кровь, я не ломаю вашу козе ноги. Чистый нейтралитет. И включаем это в договор отдельным пунктом.
Захарыч долго смотрел на меня. Может, минуту. Может, вечность. В избе потрескивала лампа, за окном ухала какая-то ночная птица. Баба Нюра перестала шкрябать противень.
— А ты... хит-рец, — наконец проскрежетал Захарыч. — Ува-жа-ю. До-го-во-ри-лись.
И я, обливаясь холодным потом, но сохраняя невозмутимое лицо, потянулся за чистовым бланком договора.
***
Первая неделя прошла на удивление спокойно. Я обустраивал дом, рубил дрова (несказанно удивляясь тому, что у меня вообще есть руки и ими можно делать что-то кроме печатания на клавиатуре), чистил колодец и привыкал к мысли, что по ночам за забором кто-то ходит.
Упыри оказались соседями... дисциплинированными. Захарыч каждую ночь совершал обход территории — не иначе, вспоминал колхозные времена. Баба Нюра возилась в своем погребе (я даже спрашивать не хотел, что там) и иногда приносила мне молоко. От козы Маньки. Молоко было, на удивление, вкусным, хоть и отдавало немного... тленом? Но я привык. В конце концов, кто в Москве не пил молоко с консервантами?
Проблемы начались в пятницу.
Я как раз закончил настилать пол на веранде. Руки ныли, в поясницу будто кол вбили, но вид открывался потрясающий — закатное солнце заливало багрянцем верхушки яблонь, пахло свежим деревом, и где-то вдалеке блеяла коза. Идиллия. Я даже задумался, не завести ли блокнот и не начать ли записывать мудрые деревенские мысли, как Лев Толстой.
И тут со стороны леса послышался звук. Нет, не так. ЗВУК. С большой буквы. Рев мотора, от которого заложило уши.
На дороге, ведущей к моему дому, показался автомобиль. Ярко-розовый, блестящий, словно конфета, внедорожник с тонированными стеклами. Он пер по разбитой колее так, будто это была как минимум трасса "Формулы-1", разбрасывая во все стороны комья грязи и щебня.
Машина остановилась прямо у моих ворот, сбив по пути кривую табличку «Осторожно, злая коза» (ее повесил Захарыч, и я не стал спорить).
Дверца распахнулась. Из автомобиля, цокая каблуками по приступке, выбралась Она.
Светлана. Моя бывшая жена.
Выглядела она, как всегда, сногсшибательно. Идеальная укладка, дизайнерский брючный костюм (в такую-то глушь!), на лице — боевая раскраска а-ля «я пришла сделать тебе больно». В одной руке она держала сумочку из кожи питона (бедный питон), в другой — пухлую папку с документами.
— Кирилл! — ее голос, острый как скальпель, разрезал вечернюю тишину. — Я знаю, что ты здесь! Ты думал, спрятаться от меня в этом... в этом курятнике?! Не выйдет! У нас незаконченные дела!
Я отложил молоток. Вот теперь я испугался по-настоящему. Даже Захарыч с его запеканками не вызывал у меня такого ужаса, как Светлана в режиме «раздел имущества».
— Света, — я спустился с веранды, стараясь говорить спокойно, — мы всё уже обсудили. В суде. Два раза. Три, если считать апелляцию. Ты получила квартиру, машину, дачу в Комарово и мою любимую кофеварку. Что тебе еще нужно?
— Квартира в ипотеке! — прошипела она, подходя ближе. От нее пахло дорогими духами и яростью. — Кофеварка сломалась через неделю! А машина, как выяснилось, требует ремонта! Ты на мне экономил, Кирюша. А я этого не люблю.
— Но дом-то здесь при чем? Я купил его позже, уже после развода. Он даже не считается совместно нажитым!
— А я подала иск о пересмотре дела! — она торжествующе потрясла папкой. — У меня новый адвокат. Очень хороший. Очень дорогой. И очень злой. Мы докажем, что часть средств на покупку этого... сарая... ты вывел из нашего общего бизнеса. Так что готовься, милый. Я отожму у тебя и эту развалюху.
Вот это был удар. Не в бровь, а в глаз. Я открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из-за угла дома показались Захарыч и баба Нюра. Видимо, их привлек шум.
Увидев их, Светлана побледнела. Потом позеленела. Потом приняла оттенок, который я бы назвал «экологичный хаки».
— А это еще кто?! — взвизгнула она. — Что за маскарад?! Кирилл, ты окончательно сошел с ума? Ты общаешься с бомжами?!
Упыри переглянулись. Я видел, как в глазах Захарыча загорается нехороший, голодный огонек. А баба Нюра уже оценивающе разглядывала свежую, упитанную Светлану, явно прикидывая рецепт запеканки.
— Захарий Петрович, Анна Николаевна, — быстро сказал я, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля. — Это моя... знакомая. У нас деловая встреча. Пожалуйста, не мешайте.
— Я тебе не знакомая! — взвилась Светлана. — Я твоя бывшая жена, и я имею право здесь находиться! А вы кто такие? Пошли вон с частной территории, пока я полицию не вызвала!
Она наставила на упырей наманикюренный палец, как будто это было ружье. Я зажмурился.
— Жен-щи-на... — тихо, с нарастающим интересом проскрипел Захарыч. — Гром-ка-я... Жир-на-я... Вкус-на-я...
— Что?!! — Светлана побагровела. — Жирная?! Да я в прошлом месяце три кило сбросила! Ты на себя посмотри, мешок с костями! И от тебя воняет за версту! Кирилл, убери от меня этих уродов немедленно!
Она еще что-то кричала, но я уже не слушал. Потому что Захарыч сделал шаг вперед. Потом еще один. Его челюсть слегка отвисла, обнажая впечатляющий набор зубов.
— Слышь, Захарыч! — крикнул я. — Стоп! Договор! Пункт четыре!
— В дого-во-ре ска-за-но — тво-ю кровь не пить, — дед не оборачивался, приближаясь к замершей Светлане. — Про жен-щин... до-го-во-ра не бы-ло.
— Но она на моей территории! — я в отчаянии пытался найти юридическую зацепку. — Я несу за нее ответственность! Она мой... эм... гость! Мой визитер! А в дополнительном соглашении о гостях черным по белому: любое лицо, пересекающее калитку, приравнивается к дипломатическому корпусу!
— Не по-мню та-ко-го... — Захарыч на секунду заколебался.
— Вот! — я подскочил к нему и сунул под нос листок. Тот самый, который я предусмотрительно вписал вчера ночью. И предусмотрительно заверил печатью колхоза «Светлый путь», которую нашел в старом сундуке. — Дипломатическая неприкосновенность!
Светлана тем временем пришла в себя. И, как любая женщина, которая никогда в жизни не сталкивалась с реальной опасностью, сделала самую большую глупость.
Она ударила Захарыча сумочкой по голове.
Звук был как от удара по трухлявому пню. Сумочка отскочила. Захарыч медленно повернул голову. Глаза его засветились в сумерках, как два болотных огонька.
— Но-га-ми не пи-нать, — протянул он. — И сум-ка-ми не бить. И му-жи-ка на-ше-го не о-би-жать. Он хо-ро-ший. Хо-зяй-ствен-ный. А ты... вред-на-я. И не-вкус-но пах-нешь.
— Ах ты ж!.. — Светлана замахнулась для второго удара, но я перехватил ее руку.
— Беги, дура! — рявкнул я. — Быстро в машину и газуй!
— Я никуда не поеду! Я буду жаловаться в районную администрацию! В Роспотребнадзор! В ООН, в конце концов!
И в этот момент баба Нюра, которая до сих пор молча стояла в стороне, сделала шаг вперед и протянула ей противень.
— По-про-буй... За-пе-кан-ку, — прошамкала она, растягивая синие губы в подобие улыбки. — По ба-буш-ки-но-му ре-цеп-ту... Све-жень-ка-я... Се-год-ня ут-ром при-го-то-ви-ла... Из... — она замялась, подбирая слово, — ...из ку-роч-ки...
Я знал, что это не курочка. Я видел сегодня утром свежий холмик у старого дуба, на котором лежал дохлый ворон. Но Светлана-то этого не знала. Она уставилась на серо-бурую субстанцию на противне, от которой поднимался пар, похожий на испарения с болота.
— Это что? — ее голос дрогнул.
— Ешь, до-ро-га-я, — голос бабы Нюры стал почти ласковым. — А то ху-да-я... Ко-жа да ко-сти... Му-жи-ки та-ких не лю-бят... А мой ре-цепт лю-бо-го на но-ги по-ста-вит. И-ли... на-о-бо-рот...
Последнюю фразу она произнесла так зловеще, что даже у меня по спине побежали мурашки размером с перепелиные яйца.
Светлана переводила взгляд с запеканки на Захарыча, с Захарыча — на меня, с меня — обратно на запеканку. Мозг ее, привыкший к судебным интригам и бухгалтерским махинациям, отказывался обрабатывать происходящее. Но инстинкты — другое дело. Инстинкты вопили благим матом, призывая убираться отсюда как можно скорее.
Она отступила на шаг. Потом еще на один.
— Вы... вы тут все сумасшедшие! — выкрикнула она, но голос уже был не тот — визгливый, надтреснутый. — Я вызову сюда полицию! Психиатрическую бригаду! Вы ответите за запугивание! Кирилл, это твой последний шанс! Подписывай бумаги, или я...
Договорить она не успела. Из-за ее спины, с той стороны, где стоял розовый внедорожник, раздался звук. Такой сочный, влажный хруст, будто кто-то раздавил огромный арбуз.
Мы все обернулись.
У машины стояла коза. Самая обычная, белая, с облезлым боком и наглой мордой. Коза Манька. Она смотрела на нас, а во рту у нее была задняя фара внедорожника. Медленно, с чувством собственного достоинства, она дожевывала пластик, словно это был лист салата.
— Моя машина!!! — взвыла Светлана. — Это же новый "Лексус"! Он стоит больше, чем вся твоя деревня!
Коза, услышав крик, дернула ухом. Потом повернулась и, задрав хвост, выдала такую оглушительную очередь из помета прямо на водительскую дверь, что я невольно зааплодировал.
— Молодец, Манька, — тихо сказал я. — Умница.
Светлана ринулась к машине. То, что она увидела, ввергло ее в состояние, близкое к истерике. Коза, оказывается, не только фару съела. Она успела обглодать щетки стеклоочистителя, прокусить колесо (как?! чем?!) и, судя по характерному запаху, устроить в салоне что-то вроде общественного туалета. Внедорожник выглядел так, словно по нему проехался небольшой бронетранспортер.
— Я на тебя в суд подам!!! — заорала она, оборачиваясь ко мне. — За порчу имущества! За моральный ущерб! За козу!!!
— Не за козу, — мягко поправил я. — За Маньку. И очень не советую. У Маньки отличный адвокат. И обширная группа поддержки.
Светлана проследила за моим взглядом.
Из-за деревьев, из-за покосившихся сараев, из-за колодца — отовсюду тянулись тени. Упыри не пришли одни. С ними было еще пять или шесть фигур — разной степени сохранности, разного возраста, но все с одинаковым выражением... нет, не голода. Интереса. Живого, жадного, почти детского интереса к новой яркой игрушке, которая так громко кричит.
— Это... кто? — прошептала Светлана, пятясь к своей изуродованной машине.
— Это, Света, — я подошел ближе и приобнял Захарыча за плечи, стараясь не думать о том, что трогаю мертвеца, — местные жители. Труженики колхоза "Светлый путь". Они не любят, когда на их территории нарушают покой. Особенно когда обижают их официального юриста.
— Ты... ты вступил в секту?! — глаза Светланы стали размером с блюдца.
— Нет, я вступил в кооператив. Это другое, — я улыбнулся, чувствуя, как страх отпускает. — Так что слушай сюда. Сейчас ты сядешь в свою... хм... немного пострадавшую машину и уедешь. Дорогу найдешь. Если колесо спущено — поедешь на диске. Если не заведется — пойдешь пешком. Но если через пять минут ты все еще будешь здесь, я лично попрошу Анну Николаевну устроить тебе экскурсию по погребу. А Захарий Петрович, так уж и быть, заверит твой отказ от претензий. Подписью. Кровью.
Баба Нюра хищно улыбнулась и погладила противень. Захарыч демонстративно щелкнул челюстями. Коза Манька громко рыгнула.
И тут Светлана сломалась. Я видел это в суде сотни раз — момент, когда человек понимает, что проиграл. Плечи опускаются, глаза тухнут, дорогая косметика течет по щекам вместе со слезами.
— Ты... ты псих... — прошептала она. — Ты ненормальный...
— Я здоров как никогда, — ответил я совершенно честно. — Или почти здоров. Свежий воздух, знаешь ли, творит чудеса. А еще — отсутствие нервотрепки.
Она забралась в машину. Двигатель, к счастью, завелся. Внедорожник, скрежеща разодранным колесом и теряя по дороге остатки пластика, развернулся и, подпрыгивая на ухабах, умчался в сторону трассы. Закатное солнце отразилось в осколках разбитой фары, создав на мгновение иллюзию фейерверка.
Я стоял и смотрел ей вслед. На душе было странно. Легко. Как будто с меня сняли тяжеленный рюкзак, который я таскал годами.
— Хо-ро-ша-я жен-щи-на... — задумчиво произнес Захарыч. — Толь-ко зла-я о-чень. И во-ню-ча-я.
— Угу, — согласился я. — Но зато живая.
— Ис-пра-вим, — подала голос баба Нюра, с сожалением глядя на нетронутый противень. — В сле-дую-щий раз — ис-пра-вим. По-до-жди, сы-нок. Бу-дет ей и за-пе-кан-ка, и по-гре-бок...
— Не надо, — я покачал головой. — Не надо никого исправлять. Она сама себя накажет. У нее на это талант. А мы лучше сарай пойдем чинить? Я сегодня гвоздей купил, оцинкованных. И рубероид привез. Завтра дождь обещали, а крыша — решето.
Захарыч одобрительно закивал. Кажется, слово «рубероид» было ему знакомо и приятно.
Мы развернулись и пошли к дому. Я — первым, упыри — чуть позади, шурша своими вечными обносками. Коза Манька увязалась следом, явно надеясь на добавку. У самого крыльца я остановился и обернулся.
— Захарий Петрович, Анна Николаевна... Спасибо.
— За что? — удивился дед. Кажется, его никто раньше не благодарил. Лет этак сто пятьдесят.
— За помощь. Вы, ребята, лучшие соседи, которые у меня когда-либо были. А уж я, поверьте, жил во всяких местах.
Упыри переглянулись. Баба Нюра всхлипнула. Из ее левого глаза вытекла мутная капля и прочертила дорожку по щеке, покрытой мхом.
— Бу-дешь нам как внук, — неожиданно прошамкала она. — Мы те-бя про-кор-мим...
— Спасибо, но давайте без запеканки, хорошо? — поспешно добавил я.
— Мож-но и без за-пе-кан-ки... — вздохнула баба Нюра. — Тог-да хо-тя бы мо-лоч-ка по-пей. От Ма-ньки. Ма-нька у нас ко-за ре-корд-смен-ка... Еще ни о-дин на-до-й не про-пал...
Я подумал о Светланином внедорожнике. Да уж, этой козе явно есть что перерабатывать.
— Договорились, — я кивнул. — Молоко — это можно.
Вечер опускался на Большие Грязи. Где-то далеко-далеко, на трассе, ревел мотор покалеченной иномарки. В мой двор заглядывали первые звезды. Коза Манька, забравшись на кучу досок, задумчиво жевала чей-то старый валенок. Упыри сидели на завалинке, тихо переговариваясь о своих, потусторонних делах.
Я зашел в дом, сел за стол, покрытый зеленым сукном, достал новую папку (у меня их был целый чемодан) и аккуратно вписал в договор новый пункт:
*«7.1. В случае повторного появления на территории домовладения посторонних лиц женского пола, издающих звуки высокой громкости и претендующих на имущество Основного Собственника, Сторона-2 (Колхоз «Светлый путь» в лице Захарыча П. и Нюры А.) имеет право на проведение дегустации запеканки в принудительном порядке».*
Перечитал. Усмехнулся. Поставил подпись — за себя. За Захарыча и Нюру нарисовал по крестику. И приложил печать колхоза.
Жизнь налаживалась. Впервые за долгое время мне было хорошо. По-настоящему хорошо. Даже гастрит, кажется, прошел. А если и нет — у меня были лучшие соседи на свете, своя коза и полный погреб солений (баба Нюра расщедрилась на банку огурцов, и я старался не думать, из чего рассол).
Я выглянул в окно. В саду, под яблоней, сидели Захарыч и баба Нюра. Они смотрели на луну и о чем-то тихо разговаривали. Мертвые, неупокоенные, связанные каким-то древним проклятием... но ведь и они когда-то были людьми. Любили друг друга, строили планы, держали хозяйство. И где-то в глубине их иссохших душ еще теплилась память об этом.
Не знаю, почему я не уехал. Может, потому что впервые почувствовал себя дома? Или потому, что контракт с упырями на три года, а разрывать договор в одностороннем порядке — это неустойка? Или потому, что мне просто нравилось чинить сарай, пить козье молоко и смотреть на звезды, которые над Большими Грязями были ярче, чем над Москва-Сити.
Да какая, к черту, разница.
Я здесь, я живой, и у меня есть печать колхоза «Светлый путь». А это, знаете ли, весомый аргумент в любом споре. Даже в суде. Даже с бывшей женой.
Хотя в суд она больше не придет. У нее теперь другая проблема. Похоже, у Маньки открылась аллергия на розовую краску.
И где-то там, в Москве, сейчас ломают голову лучшие автомеханики, пытаясь понять, чем можно было ТАК прокусить литой диск.
Я закрыл окно, погасил лампу и лег спать. Завтра много дел. Нужно перекрыть крышу, потом помочь Захарычу перекопать огород (он грозился показать мне, где зарыт клад, но я подозреваю, что клад — это останки предыдущего риелтора), а вечером, возможно, придут гости. Упыри обещали собрать сход колхоза для знакомства.
Надеюсь, они любят чай с баранками. Потому что запеканка у нас кончилась. И, честно говоря, я этому очень рад.
Спалось мне в ту ночь крепко. Как мертвому, прости Господи.
Вот только под утро приснилась Светлана в виде запеканки.
И я проснулся от собственного смеха.