— Воды, — сказал посетитель. — Без газа.
Я оторвал взгляд от телефона и осмотрел это недоразумение. Три часа ночи, бар «Три аккорда», публика — два алкаша в углу и один упоротый хипстер, который уже час пытается заказать крафтовое пиво, которого у нас отродясь не водилось. И тут заходит этот.
Костюм-тройка. Старомодная, с искрой, как из девяностых. Прилизанные волосы. Гитара в кофре за спиной. И глаза — как у побитой собаки, честное слово. Знаете этот взгляд? Когда животное уже не ждет ничего хорошего, но все равно виляет хвостом — просто на всякий случай.
— Воды, — повторил он и сел на крайний стул у стойки. — Без газа. Пожалуйста.
Я вздохнул, отложил телефон (смотрел ролик про дрессировку енотов, это важно для понимания моего морального облика) и потянулся за стаканом.
— Мужик, у нас бар, — сказал я, наполняя стакан из кулера. — Здесь пьют всё, что горит, и запивают тем, что не горит. Вода без газа — это оскорбление для заведения. Ты бы еще молока заказал.
— Нельзя, — он покачал головой. — Лактоза.
Я поставил перед ним стакан. Посетитель уставился на воду так, словно это был минимум «Хеннесси» ХО, выдержанный в бочках из-под надежды. Потом сделал глоток. Поморщился.
— Теплая, — сказал он.
— У нас кулер сломался, — соврал я. На самом деле кулер работал, но мне было лень нажимать на синюю кнопку. — Так что простите, ваше величество. Может, пива?
— Нельзя, — повторил он. — Мне нужно сохранять ясность сознания. Я жду друга. Он должен прийти... сегодня. Или завтра. Или через год. Время сейчас странное.
Я присмотрелся к нему внимательнее. В баре «Три аккорда» за пять лет работы я повидал всякое — наркоманов, шизофреников, поэтов-песенников (что, по сути, одно и то же, только диагноз разный). Но этот экземпляр был интересным. Костюмчик-то явно с чужого плеча. Или с чужого времени. Слишком уж ладно скроен, слишком уж не вяжется с современной модой, где пиджаки носят на три размера больше, как мешки с картошкой.
— Друга, значит, ждешь? — я оперся локтями о стойку, приготовившись слушать. Бармен — это, по сути, тот же психотерапевт, только без диплома и с возможностью налить пациенту успокоительного. — А сам-то кто? Музыкант?
Он кивнул.
— Максим. Можно просто Макс. Мы с пацанами в девяностые тут играли. Подвал этот знаешь чей был?
— Бомжатник, — предположил я. — До того, как хозяин выкупил и сделал бар.
— Это был клуб «Аккорд», — Макс обвел взглядом стены, и в его глазах что-то дрогнуло. — Самый настоящий рок-клуб. Сцена стояла вон там, где у тебя сейчас склад пивных кег. Аппаратура — так себе, колонки «Электроника», примочки самопальные. Но народу набивалось — битком. Приходили БГ слушать, «ДДТ» под гитару... Мы с ребятами играли «Кино» и свое что-то. Назывались «Черный Контракт». Глупое название, да?
— Почему глупое? — я пожал плечами. — Для девяностых нормально. У нас тут одна группа в позапрошлом году выступала, называлась «Колбасный Цех Имени Кафки». Вот где глупость, а «Черный Контракт» — это стильно. Мистично.
Макс усмехнулся — впервые за вечер.
— Ты даже не представляешь, насколько мистично, — сказал он. И вдруг зябко повел плечами, словно в баре сквозняк прошел. Хотя кондиционер у нас сдох еще в июне, а форточки задраены наглухо.
В этот момент я заметил странность. Стакан с водой в его руке покрылся инеем. Не запотел, как бывает с холодной водой, а именно покрылся тонкой корочкой льда. Хотя вода была комнатной температуры.
Я хотел что-то сказать, но тут запищал телефон — пришло уведомление. Я глянул мельком и положил экраном вниз. Ничего важного, просто «Тинькофф» напоминал, что я должен банку сумму, на которую можно купить небольшой остров в Тихом океане. Или хотя бы подержанную «Ладу Гранту». Я ненавидел эти сообщения.
— Играешь? — Макс кивнул на мои руки.
Я перестал выбивать дробь по стойке. Это нервное, привычка со времен группы. Мы с ребятами когда-то тоже играли. Назывались «Синдром Отмены». Я был барабанщиком. Потом басист женился, соло-гитарист ушел в загул, вокалист — в секту, а я... я остался. За стойкой. Разливаю пиво неудачникам. Хотя сам-то кто?
— Уже нет, — сказал я коротко.
— А зря, — Макс поднял стакан, посмотрел сквозь лед на тусклую лампочку над баром. Лед треснул и начал таять. — Знаешь, какая это редкость — талант? Настоящий талант. Не тот, что продается и покупается. А тот, что внутри. Жжет изнутри. Спать не дает. Требует выхода.
— Знаю, — буркнул я. — Поэтому и не играю. Пусть спит. Мне высыпаться полезнее. Нервы крепче.
— Нервы, — он хмыкнул. — А если я тебе скажу, что нервы — это такая же валюта, как деньги? И ими можно расплатиться. За славу. За успех. За всё.
Я посмотрел на него внимательно. С этой минуты разговор переставал быть пьяным бредом случайного гостя и превращался во что-то иное. Что-то, от чего у меня побежали мурашки по предплечьям, прямо под рукавами футболки с логотипом «Metallica». Футболка старая, выцветшая, купленная еще в двухтысячном на первом курсе. Я в ней и на сцену выходил.
— Слушай, Макс, — сказал я тихо. — Ты кто вообще?
— Я тебе уже ответил, — он поставил стакан. Ледяная крошка осыпалась на стойку, как битое стекло. — Я музыкант. Был. Или есть. Трудно сказать. Время сейчас странное, я же говорил.
— А друг твой? Которого ждешь?
— А друг мой — продюсер. Обещал прийти и контракт принести. Мы с ним договорились. Десять лет назад. Или пятнадцать. Или... в общем, тогда, когда «Аккорд» еще был клубом. Мы выступили, отыграли на разрыв аорты, и к нам подошел человек. Сказал, что может сделать нас звездами. Нужно только подписать бумагу. И всё.
— И вы подписали? — спросил я, уже догадываясь, к чему идет дело.
— Подписали, — Макс улыбнулся, но улыбка эта была такой, что мне захотелось отойти подальше. — Только бумага была не простая. И человечек — не простой. Знаешь, как говорят: «продать душу дьяволу за успех»? Мы думали — метафора. Оказалось — нет. Совсем нет.
В баре вдруг стало холодно. Я оглянулся — двое алкашей в углу сопели в унисон, хипстер куда-то исчез, и я даже не заметил, когда. Телефон на стойке мигнул и погас, хотя батарея была на семидесяти процентах. Свет ламп над баром стал желтым, словно через фильтр старой кинопленки.
— И что ты хочешь от меня? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Искать твоего продюсера? Звонить в дурку? Экзорциста вызывать? У меня, знаешь ли, смена до восьми утра, не могу отлучаться.
— Я хочу, чтобы ты сыграл, — сказал Макс.
— Что? — я даже поперхнулся.
— Сыграй мою песню. Последнюю. Ту, что я написал перед смертью. — Он произнес это буднично, как о погоде. — Она осталась незаконченной. И пока она не прозвучит до конца, контракт действует. Я привязан к этому месту. Жду.
— Во-первых, — я начал загибать пальцы, — я не гитарист. Я барабанщик. Во-вторых, ты призрак, да? Я правильно понимаю? Ты призрак, который хочет, чтобы я сыграл его песню? В три часа ночи? В пустом баре? Парень, это сюжет самого дешевого хоррора на «Ютубе». Я такие не смотрю. Мне «Еноты против аллигаторов» нравятся.
— Барабаны тоже подойдут, — Макс пропустил мою тираду мимо ушей. — У тебя на складе стоит старая установка. Я знаю. Я тут давно. Я всё вижу.
— Ты следил за мной?! — возмутился я. — Между прочим, это вторжение в частную жизнь! У меня, знаешь, есть права! И профсоюз барменов... нет, профсоюза нет, но я могу организовать!
— Организуй, — согласился он. — Но сначала сыграй.
И тут я услышал звук. Тихий, едва различимый. Из подсобки, со склада, где действительно стояла старая ударная установка, купленная хозяином для тематических вечеринок и покрытая пылью в палец толщиной. Кто-то трогал тарелки. Ритмично, глухо. Словно проверял звук.
Я вскочил.
— У тебя там друг есть? — спросил Макс невинно.
— Нет у меня там никого! Там замок висит!
— Значит, не друг. Чужой.
Макс сполз со стула, снял с плеча гитарный кофр, расстегнул молнию. Внутри лежала гитара. Старая, деревянная, с потертым лаком и струнами, покрытыми ржавчиной. Или не ржавчиной? Под желтым светом ламп я не мог разобрать. Струны были темно-бурого цвета, и от них тянуло холодом, как от открытой морозилки.
— Это кровь? — шепотом спросил я.
— Ага, — кивнул он. — Моя. Частично. Ну, и пары моих товарищей. Они не смогли уйти. До сих пор тут. Ты их не видишь, но они здесь. Слушают. Ждут финала.
Звук со склада стал громче. К тарелкам добавился бас-барабан — глухой, тяжелый стук. Бум. Бум. Бум. Словно сердце огромного зверя, просыпающегося в бетонной утробе.
— Макс, — сказал я, сглатывая комок в горле, — я ни хрена не умею играть твою песню. Я её не слышал никогда.
— А тебе и не надо, — он протянул мне гитару. — Она сама сыграет. Через тебя. Ты только начни. Первый аккорд. А дальше всё пойдет, как по маслу. Или как по крови — уж как получится.
— А если я откажусь?
— Тогда «друг» придет за мной, — Макс обвел взглядом бар. — И за тобой заодно. Он не любит свидетелей. Особенно — таких языкастых.
В подсобке что-то грохнуло. Похоже на падение стеллажа с бутылками. Я вздрогнул, выругался, перепрыгнул через стойку и рванул к двери черного хода. Рывок — заперто. Та самая дверь, которую я лично закрывал час назад на ключ и ключ бросил в кассу! Еще рывок — бесполезно.
— Ты не выйдешь, пока всё не закончится, — произнес Макс у меня над ухом, и я подпрыгнул, потому что он только что был в десяти метрах у стойки, а теперь стоял рядом, и от него несло могильным холодом и... одеколоном «Шипр»? Серьезно? Приличный призрак должен пахнуть серой, ну или на худой конец паленой резиной, а тут «Шипр»! Это выбивало из колеи сильнее всего.
— Ладно! — заорал я, отбегая к подсобке. — Я сыграю! Только не дыши на меня своим «Шипром», ради бога! У меня на него аллергия!
Дверь в подсобку была приоткрыта. Внутри, в темноте, что-то двигалось. Я толкнул дверь ногой, и она распахнулась. Старая ударная установка «Pearl» стояла посреди склада, окруженная коробками с бутылками. И барабанные палочки лежали на малом барабане. Аккуратно, ровно. Словно кто-то приготовил их для меня.
За установкой, в тени, стояли трое. Я видел их силуэты — высокий, с контуром бас-гитары; коренастый, с рукой, замершей на грифе; и третий — он сидел за установкой и смотрел на меня белыми, светящимися глазами.
— Это парни, — сказал Макс сзади. — Мы вместе подписали контракт. Я солировал, Санек на басу, Леха на ритме, а Димас на барабанах. Они умерли через месяц. Я — через два. Успел только первый куплет написать. А припев так и не... не дописал.
Я сглотнул.
— И что, мне нужно сесть на место вашего барабанщика?
— Нет. У тебя другая роль. Ты живой. Ты можешь дать им то, чего у них нет. Ритм жизни. Понимаешь? Они сыграют музыку, которая заперта в них уже четверть века. А ты — ее проводник. Ты — метроном. Сердце.
Он протянул мне не гитару — теперь в его руках были палочки. Мои старые палочки, из дома, которые я берёг как память и которые сто лет не выносил из квартиры.
— Ты обокрал мою квартиру? — вяло возмутился я.
— Я призрак. Мне можно. Садись.
И я сел. Потому что деваться было некуда. Потому что трое мертвых музыкантов смотрели на меня с голодным ожиданием, а сзади напирал четвертый, воняющий «Шипром», с гитарой, на которой запеклась его же кровь. Потому что жизнь — странная штука, и иногда, чтобы спастись, нужно сделать шаг в самую жуть.
Я поднял палочки. Руки дрожали. Потом я закрыл глаза и ударил по малому барабану.
И мир взорвался.
Звук был такой, словно в подвале включили реактивный двигатель. Пол завибрировал, с полок посыпались бутылки, лопнула лампочка под потолком. Но я не остановился. Руки сами выбивали ритм, которого я никогда не учил — дикий, рваный, на грани фола. Санек на басу подхватил басовую линию, низкую и гулкую, как землетрясение. Леха врубил ритм-гитару, и аккорды пошли тяжелые, как шаги бетонного великана. А Максим... Максим запел.
Голос у него был хриплый, сорванный, но чистый — как глоток спирта на морозе. Слова я разбирал с трудом, но смысл доходил. Он пел о контракте, который нельзя разорвать. О славе, которая оказалась пшиком. О друзьях, которые ушли во тьму. О себе, оставшемся один на один с вечностью. Это был не рок. Это был крик. Вопль запертой души.
Стойка регистрации в баре пошла трещинами. Зеркало за стойкой лопнуло, и из трещин полез черный дым. Дым сгущался, принимая форму человеческой фигуры. Высокий, худой, в костюме-тройке, еще более старомодном, чем у Макса. Лицо гладкое, без единой морщины. Глаза — как два уголька.
— Максим, — произнес он голосом, от которого заложило уши. — Ты нарушаешь условия. Контракт бессрочен. Ты должен мне.
— Пошел. Ты. На хрен, — процедил Макс сквозь зубы, продолжая играть. Пот катился с его лица, хотя призраки не потеют. Или потеют? Я уже ничего не понимал.
Музыка нарастала. Я выбивал ритм в каком-то исступлении. Руки горели огнем. Сердце колотилось где-то в горле. Я понимал: еще немного — и либо я схвачу инфаркт, либо эта хтонь в костюме оторвет мне голову. Но остановиться не мог. Это был кайф. Тот самый, ради которого я когда-то жил. Энергия, бегущая от барабанов через всё тело, через весь мир.
Сущность шагнула ко мне. Протянула руку — длинные пальцы, заканчивающиеся когтями. Или это были просто ногти, но очень, очень неправильные.
— Барабанщик, — произнесла она вкрадчиво. — У тебя нет контракта. Но ты вмешался. Твоя душа теперь моя. Таков закон.
Я не мог ответить — руки были заняты, рот пересох. Но я думал. И в эту секунду мне пришла в голову идея. Безумная, идиотская, совершенно мне свойственная.
Я перестал играть. В тишине повис только звон тарелок и последний аккорд гитары Макса. Сущность наклонилась ко мне, раскрывая пасть, полную зубов. Зубы были металлические, как на пиле.
— Слушай сюда, рогатый, — сказал я, хватая ртом воздух. — Ты говоришь, душа моя тебе принадлежит? А ты проверь реестр. Или как там у вас, в аду, база данных называется? «Преисподняя-Информ»? Проверь. У меня с душой проблемка.
Сущность замерла.
— Что? — переспросила она.
— Я должен банку, — сказал я, и меня понесло. — Я взял кредит на машину три года назад. Потом еще один — на ремонт. Потом кредитную карту. Потом рефинансирование. И когда я подписывал договор с Банком, там был пункт мелким шрифтом. Очень мелким. Про то, что в случае невозврата залогом выступает душа. Я, конечно, посмеялся, но галочку поставил. Так что, парень, моя душа заложена. Банку. А вы, ребята, там у себя разбирайтесь, кто первый в очереди кредиторов!
Повисла пауза. Такая глубокая, что я слышал, как у меня в голове перекатываются шарики здравого смысла, прощаясь друг с другом.
— Это... это несерьезно, — сказала сущность, но в её голосе появилась неуверенность. — Банки не принимают в залог души.
— А ты уверен? — я лихорадочно соображал. — Ты вообще в наше время жил? У нас ипотека на тридцать лет под 20 процентов — чем не кабальный контракт? Да каждый второй россиянин уже продал душу банку, просто не знает об этом! Позвони любому банкиру, спроси!
Сущность, казалось, зависла. Буквально — её очертания подернулись рябью, как экран сломанного телевизора. Макс опустил гитару. Трое призраков на складе застыли статуями.
— Я проверю, — прошипела сущность. — Если ты соврал...
— Телефон дать? — я полез в карман. — Тут у меня приложение. Видишь? График платежей. И сумма остатка. Семьсот восемьдесят три тысячи четыреста двадцать рублей. С копейками. Вот за эту сумму моя душа и продана. Хочешь — выкупай. Погаси долг, и я твой. С процентами.
Сущность заглянула в телефон. Её лицо перекосилось. Видимо, цифры ей не понравились. А может, курс доллара. Кто их разберет, адских созданий.
— Это какая-то бюрократическая ошибка, — выдавила она наконец. — Я этого так не оставлю. Я буду жаловаться.
И исчезла. Просто растворилась в воздухе, оставив после себя запах серы, смешанный с почему-то лавандой. Бар погрузился в тишину.
Макс стоял, опустив гитару. Его лицо светилось. Буквально. Сквозь кожу проступал мягкий, теплый свет, словно внутри него разгоралась лампочка.
— Ого, — сказал он. — Это сработало. Контракт аннулирован.
— Потому что твой кредитор сбежал? — спросил я, всё ещё сидя за установкой.
— Потому что ты не побоялся, — он улыбнулся. — Понимаешь? Контракт строился на страхе. На том, что мы боимся, трепещем, отдаем. А ты... ты нашел лазейку. Даже две. Кредит и наглость. Этого старая школа не вывозит.
Свет в нем становился ярче. Тени его товарищей истончились до полупрозрачности, и я видел, как на их лицах — впервые — проступает умиротворение. Макс подошел ко мне, пожал холодную, но уже почти невесомую руку.
— Спасибо, Игорь. Ты хороший барабанщик. И хороший человек. Возвращайся к музыке. Она тебя ждет.
— Да я... — начал я, но он уже исчез. Все четверо исчезли. Только пахло в воздухе «Шипром», а на полу, там, где они стояли, остались следы — отпечатки подошв на бетоне. Словно выжженные.
Я посидел еще минут десять или час. Время сейчас странное. Потом встал, подошел к бару, налил себе виски. Руки дрожали, но настроение было странно приподнятое. Свет над стойкой горел ровно, без всякой мистики. Хипстер, оказывается, спал в туалете, и я его даже не разбудил.
Утром, когда хозяин пришел принимать смену, я положил перед ним заявление.
— Увольняешься? — он поднял бровь. — Куда?
— Группу создавать, — ответил я. — Называться будет «Банковский Залог». Или «Кредитный Рай». Еще не решил. Но барабанщик уже есть. Я.
Хозяин покрутил пальцем у виска, но заявление подписал.
И я пошел домой. Дописывать песню. Ту самую, которую начали четверо мертвых музыкантов в три часа ночи в баре «Три аккорда». Я запомнил каждую ноту. И припев у меня уже почти получился.
А через неделю позвонили из банка и сказали, что мне одобрили реструктуризацию долга под смешной процент. Консультант очень удивился — сказал, что система дала сбой, но всё в мою пользу. Я не стал спорить. Просто повесил трубку и забарабанил пальцами по столу.
Ритм был что надо. Живой.