Глава первая
В лето 1207-е от Рождества Христова, когда папа Иннокентий III призывал к крестовому походу против альбигойцев, а граф Раймунд VI Тулузский лавировал меж мечом и крестом, в городе Фанжо, что в Лангедоке под рукою епископа Фулька Тулузского, случилось знамение. Двенадцатого дня июля, когда испанский клирик Доминик де Гусман проповедовал против катарской ереси, железная скоба на дверях церкви Святой Марии Магдалины раскалилась докрасна сама собой, хотя вокруг не было ни огня, ни костра. Скоба шипела и дымилась, а прикоснувшийся к ней служка по имени Пьер получил ожог такой силы, что пальцы его скрючились навечно, приняв подобие птичьих когтей.
На крики сбежались прихожане. Доминик де Гусман, воздев распятие, возгласил:
— Signum est! Non Dei, sed adversarii! — Знаменье сие! Не Божие, но вражие.
Ибо в ту же ночь, как поведал позже сам клирик инквизитору брату Ансельму из аббатства Сен-Пьер-де-Муассак, ему было видение: в церковь вползла змея с семью головами, каждая голова изрыгала имя — Asmodeus. Змея обвилась вокруг алтаря и прошептала: «Ты изгонишь меня из рыцаря, Доминик, но я уйду в железо. А железо останется с твоими людьми навечно».
Глава вторая
Уже на следующий день в Фанжо начались странности, которые списали на проказы беса, но от которых стыла кровь в жилах. Во-первых, у рыцаря-тамплиера Гуго де Шатильона, привезённого к Доминику связанным по рукам и ногам, изо рта пошла чёрная пена с запахом серы. Рыцарь, некогда храбрый воин, бился в судорогах и выкрикивал слова на языке, которого никто не разумел, кроме самого Доминика.
— Quid est nomen tuum? — спросил священник по-латыни. Как звать тебя?
Устами рыцаря ответил голос — скрежещущий, будто железом водили по железу:
— Asmodeus. Rex daemonum. Асмодей. Царь бесовский.
Присутствующие попятились. Но Доминик не дрогнул. Он велел принести три кузнечных гвоздя, длиной с ладонь, и раскалить их докрасна.
Во-вторых, в тот же час в церкви Святой Марии Магдалины сами собой зазвонили колокола. Звон был дикий, безумный, без ритма и порядка. Пономарь, побежавший унимать языки, обнаружил, что верёвки не тронуты — колокола звонили, никем не движимые. Он вернулся белый, как полотно, и прошептал келейнику:
— Я видел тень на стене. Тень без человека.
— Чью тень?
— Не знаю. У тени было семь голов.
В-третьих, странник из Тарасконы, заночевавший в овине, поведал мельнику, что видел, как трое женщин в полночь подходили к церковным дверям и пытались отодрать железную скобу — ту самую, раскалившуюся днём. Когда скоба не поддалась, они завыли. «Они выли голосами мёртвых псов, — сказал странник, крестясь. — А лица их были... не лица. Гладкие, как яйца, без глаз и ртов». Мельник хотел было передать сие Доминику, но наутро странник исчез. Остались только три следа босых ног на пыльной дороге — следы вели не из овина, а в овин. Будто странник пришёл оттуда, где не должно быть живых.
Допрос тамплиера Гуго де Шатильона растянулся на три дня. Сам рыцарь к концу первого дня лишился голоса — вместо слов из его горла вырывалось лишь бульканье, похожее на кипение котла. Доминик велел записывать всё, что говорит демон. Писарь, брат Томас, занёс в протокол следующее:
«Interrogatus de peccatis suis, respondit daemon: Viginti annos possedi hunc militem. Per eum occidi triginta viros in Syria, et septem mulieres in Tolosa, et unum infantem in via.» — «Спрошенный о своих грехах, ответил демон: Двадцать лет я владел этим рыцарем. Через него я убил тридцать мужей в Сирии, и семь жён в Тулузе, и одного младенца на дороге».
— Et quid vis nunc? — спросил Доминик. Чего же ты хочешь ныне?
— Nihil. Nisi manere. Ничего. Только остаться.
Тогда Доминик взял три раскалённых гвоздя. Кузнец, ковавший их, говорил потом, что железо светилось таким жаром, что у него опалило брови, хотя стоял он в трёх шагах. Доминик поднёс первый гвоздь ко лбу рыцаря и прочитал: «Ego te exorcizabo, immunde spiritus, per Deum Patrem omnipotentem». Демон закричал таким голосом, что в церкви лопнули три витража. Когда гвоздь коснулся кожи, изо рта рыцаря вырвался чёрный дым, который свернулся в клубок и... втянулся в самый гвоздь, в его остриё. Железо, бывшее докрасна раскалённым, вмиг остыло. Доминик положил гвоздь в холщовый мешок.
Вторым гвоздём он коснулся груди рыцаря, третьим — правой руки. Каждый раз дым выходил и уходил в остриё. Когда всё кончилось, тамплиер рухнул без чувств, но дышал — ровно, как спящий. Демон покинул его. Но гвозди, которых было три, теперь казались не просто железом — на каждом выступила тонкая, как волос, резьба: змея, кусающая свой хвост.
— Что это, отче? — спросил писарь, глядя на гвозди.
— Clavi sancti Dominici, — ответил священник. — Гвозди святого Доминика. Но они прокляты. Демон ушёл не в свинью, не в пустыню — он ушёл в железо. Теперь он живёт в этих трёх гвоздях.
В ту же ночь кузнец, ковавший гвозди, прибежал к Доминику с криком:
— Я слышал их, отче! Гвозди... они говорят!
— Что они говорят?
— Один говорит: «Сделка». Второй: «Плата». Третий: «Грех». Я приложил их к уху — и мне явилась картина: я получил бы новый горн, золотой, если бы... если бы я солгал на соседа, назвал его еретиком. Я не солгал. Но с той минуты меня тошнит желчью.
Доминик взял гвозди, завернул в освящённый плат и запер в свинцовый ларец. Но ларца они не слушались — даже сквозь свинец из них сочился тихий, настойчивый шёпот: «Accipe. Pecca. Da.» — Возьми. Согреши. Дай.
Инквизитор брат Ансельм из аббатства Сен-Пьер-де-Муассак получил гвозди на хранение через три года после экзорцизма. Сам Доминик передал их ему перед отъездом в Болонью.
— Береги их, брат, — сказал Доминик. — В них сидит Асмодей, царь бесовский. Он не может выйти сам, но он может уговорить кого-то открыть ларец. А ещё... он предлагает сделки.
— Какие сделки? — спросил Ансельм.
— Любые. Один грех — за одно чудо. Солжёшь — получишь золото. Предашь друга — получишь исцеление от хвори. Оклевещешь невинного — получишь... то, чего твоё сердце желает сильнее всего.
— А если не брать сделки?
— Тогда гвозди начнут говорить громче. И однажды, когда ты не выдержишь...
Доминик не договорил.
Первый год брат Ансельм хранил гвозди в подвале аббатства, в железном сундуке, обмотанном тремя цепями. Он слышал шёпот, но отмахивался. На второй год гвозди заговорили отчётливо. В полночь, когда Ансельм читал псалтырь, из подвала доносилось:
— Anselme... peccasti in pueritia... meministi? Ансельм... ты согрешил в детстве... помнишь?
Он помнил. В десять лет он украл просфору из алтаря. В двенадцать позавидовал старшему брату. В пятнадцать возжелал жену кузнеца. Гвозди перечисляли все его грехи, один за другим, вперемешку с обещаниями:
— Признайся, что ты грешил, — прошептал первый гвоздь. — Всего одно слово — и я сделаю так, что никто никогда не узнает.
— Сделай что? — спросил Ансельм.
— Obliviscar. Я заставлю их забыть.
Инквизитор перекрестился и запел «Отче наш». Но на втором десятке слов язык его внезапно распух, будто ужаленный пчелой. Он не мог вымолвить ни звука. Тогда второй гвоздь заговорил:
— Ты не можешь читать молитву. Значит, Бог не слушает тебя. А мы слушаем. Возьми сделку.
Третий гвоздь добавил:
— Самую маленькую. Самый ничтожный грех. Солги на келейника — скажи, что он пьёт вино тайно. И я дам тебе... quietem. Покой. Тишину.
Брат Ансельм, человек благочестивый и стойкий, заткнул уши воском, спустился в подвал и собственноручно забил гвозди в дубовый столб, чтобы они хотя бы не двигались. Но когда он забил третий — случилось страшное: гвоздь вошёл в дерево, но кровь, его кровь, потекла из собственного бедра, там, где не было никакой раны.
С того дня брат Ансельм понял: гвозди, которые изгоняют демона, держат его только до тех пор, пока они в ком-то. Если они просто лежат — он шепчет. Если они вбиты в мёртвое дерево — он делает больно. А если они вбиты в живое тело...
Глава третья
На третью зиму, когда шёпот стал невыносимым, брат Ансельм спустился в подвал с молотком. Он открыл сундук, размотал цепи. Три гвоздя лежали на дне, чёрные, как смоль, и на каждом — красный отсвет, будто они всё ещё были раскалены.
— Ты пришёл, — сказал первый гвоздь.
— Я пришёл, — ответил Ансельм.
— Мы можем дать тебе всё. — Голоса перебивали друг друга, как на базаре. — Сделай нас частью себя. Вбей нас в свою плоть. Мы займём ту пустоту, что осталась после твоих грехов. И мы станем твоими рабами. Ты будешь властвовать над нами, а не мы над тобой.
— Что за ловушка? — спросил Ансельм.
— Nulla captio, — засмеялся Асмодей голосами всех трёх гвоздей. — Нет ловушки. Если ты сам — по своей воле, без принуждения — вобьёшь нас в своё тело, ты станешь нашим хозяином. Ты сможешь приказывать. Мы будем являться тебе и служить. Взамен... взамен ты позволишь нам остаться. В тебе. Навсегда.
Ансельм знал, что искушение велико. Инквизитор — человек, который ведал все тайны, которые слышал сто тысяч исповедей, который судил еретиков и вырывал признания на дыбе. Он знал, что Господь испытывает Своих слуг.
«А что, если я смогу употребить демона во благо? — подумал он. — Что, если я буду приказывать ему, и он станет делать добро?»
И в тот миг он понял свою гордыню. Но было поздно.
Он взял первый гвоздь и вбил его в левую ладонь. Кровь брызнула, но боли не было — была вспышка света, и в его сознании возник образ: он сидит на судейском кресле, и перед ним стоит тот, кто оклеветал его в юности. Ансельм произносит приговор — и тот, лжец, падает мёртвым.
— Нет, — прошептал Ансельм. — Я не хочу этого.
Но второй гвоздь уже входил в правую ладонь. Образ сменился: теперь он — настоятель целого аббатства, и монахи поют ему хвалы. Третий гвоздь — в левое бедро. И последний образ: он стоит перед Господом, и Господь говорит: «Хорошо, раб Мой добрый». Но лицо Господа — это лицо самого Ансельма.
Он очнулся на каменном полу. Ладони и бедро кровоточили. Гвозди сидели в его теле. И Асмодей засмеялся — тонко, победоносно:
— Tu es noster, Anselme. Non dominus, sed carcer. Ты не хозяин. Ты темница.
И брат Ансельм понял, наконец, правду: гвозди врали. Нет, они вросли в него, и теперь он был их тюрьмой. Но в тюрьме всегда сидит заключённый. И заключённый этот — сам Асмодей. А он, Ансельм, всего лишь стена. Стена из мяса и костей, которая держит демона внутри себя. И если он вытащит гвозди — демон выйдет. Если он умрёт — демон выйдет. Выхода нет.
— Quid feci? — закричал он в пустоту. — Что я сделал?
Гвозди молчали.
Но наутро, когда он встал с пола, он обнаружил, что может закрывать и открывать раны усилием воли. И понял: отныне каждое утро он должен забивать гвозди чуть глубже. Каждый день — по удару. Иначе они начнут выходить сами, и демон выскользнет, как змея из норы.
Глава четвертая
Брат Ансельм прожил ещё двадцать лет. Всё это время он служил инквизитором, но всегда — в перчатках, закрывавших ладони. Келейники и писцы думали, что у него проказа. Никто не знал о гвоздях. Раз в день, в полночь, он уходил в дальнюю келью, снимал перчатки и молотком, обёрнутым тряпицей, бил по шляпкам трёх гвоздей, сидевших в его плоти. Гвозди входили глубже, в мышцы, в сухожилия, к кости. Кости его срослись с железом. К старости он не мог разогнуть пальцы — гвозди держали их сжатыми в кулак, как у мертвеца. Но Асмодей не вышел.
Перед кончиной он продиктовал писцу последнее письмо, адресованное настоятелю аббатства:
«Frater Anselmus moriturus. Clavi sancti Dominici sunt in carne mea. Nolite extrahere. Si extraxeritis, Asmodeus liber erit. Et tunc omnes qui hos clavos tenuerint, audient vocem eius, et offeret eis peccata, et accipiet animas eorum. Melius est ut ferrum in me maneat, quam ut in mundum exeat. Засим дело предано молчанию, а сие письмо не переписывать и не оглашать во избежание соблазна. Cadaver meum nolite aperire. Corpus cum clavis comburite.»
— «Брат Ансельм, умирающий. Гвозди святого Доминика — в плоти моей. Не извлекайте. Если извлечёте — Асмодей будет свободен. И тогда все, кто будет держать эти гвозди, услышат его голос, и он предложит им грехи, и возьмёт души их. Лучше железу остаться во мне, чем выйти в мир. Мертвеца моего не вскрывать. Тело с гвоздями сжечь.»
Он умер, когда диктовал эти строки. Писец, взглянув на руки усопшего, увидел, что гвозди сами собой вышли из ладоней на пол-локтя, остриём вперёд, будто кто-то толкал их изнутри. Но труп не тронули, а сожгли, как велел Ансельм, вместе с гвоздями. Пепел собрали в урну, запечатали в свинец и спрятали в подземелье аббатства Сен-Пьер-де-Муассак.
Приписка писца в конце хроники, найденной через триста лет в заброшенном скриптории:
«Anno Domini 1225, mense Decembri. Causa clavorum sancti Dominici finita est. Sed dicitur, adhuc in cineribus idem susurrus audiri: "Accipe. Pecca. Da." Si quando inveneritis, nolite audire. Index librorum prohibitorum, n. 104. Omnia abierunt — et tamen nihil abiit.»
— «Года Господня 1225, декабря месяца. Дело гвоздей святого Доминика закончено. Но говорят, что до сих пор в пепле слышен тот же шёпот: "Возьми. Согреши. Дай". Если когда-нибудь найдёте — не слушайте. Индекс запрещённых книг, № 104. Всё пропало — и всё же ничто не пропало.»
Рассказывают, что урна с пеплом похищена во время религиозных войн. Или не похищена? Иногда, в тёмную полночь, у стен монастыря, который давно уже не монастырь, можно услышать звон — не колокольный, а железный, дробный, будто кто-то забивает гвозди в чью-то плоть. Но это, верно, просто ветер.
Правда ведь?