Выпускной

— Наташка, ты куда в таком виде?! — Валентина Семёновна загородила дверь, сложив руки на груди. — Это платье или наволочка?

— Мам, отойди.

— Нет, ты скажи мне — это называется выпускной?! Я в твои годы...

— Мам, пожалуйста.

Наташа взяла сумку и шагнула к двери. Мать не двинулась с места.

— Ты понимаешь, что Ирина Михайловна придёт? Классная руководительница! Она на тебя посмотрит и скажет — вот это воспитала Валентина. Чучело огородное.

— Она придёт смотреть на меня, а не на платье.

— Ой-ой-ой! Философ нашлась. — Мать наконец отступила, но продолжала говорить в спину. — А Лариска Петровых, слышала, дочке своей из Москвы платье привезла. Атлас, говорят. Настоящий.

— Счастья ей с атласом.

— Наташа!

Дверь хлопнула.

На лестничной клетке было прохладно. Пахло кошками и чьей-то жареной картошкой с третьего этажа. Наташа остановилась, перевела дыхание. Одёрнула платье — простое, белое, купленное на рынке за восемьсот рублей. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле почтового ящика.

Нормально.

Во дворе её ждал Витька. Стоял у старой черёмухи, курил, делая вид, что не курит.

— Ты чего так долго? — Он спрятал сигарету за спину.

— Мама провожала.

— А-а. — Витька выбросил окурок. — Ну ты... красивая.

— Не ври.

— Не вру.

Пошли молча. Витька в единственном своём пиджаке — тёмно-синем, с чуть короткими рукавами. Наташа рядом, на два шага впереди. Так они ходили с седьмого класса — она чуть впереди, он чуть сзади, будто охранял.

— Слышал, у Димки отец новую машину взял, — сказал Витька. — Белую. Повезёт всех на набережную после.

— И что?

— Ничего. Просто говорю.

— Витя, ты хочешь поехать?

— Я хочу, чтоб ты поехала.

Наташа остановилась. Посмотрела на него. Витька смотрел в сторону.

— Это почему?

— Потому что ты три года говоришь, что тебе ничего не нужно. Никаких гулянок, никаких нарядов. А потом завтра будешь жалеть.

— Не буду.

— Будешь, — сказал он тихо. — Я тебя знаю.

Школа стояла в конце улицы, вся в огнях. На крыльце толпились нарядные, громкие, чужие. Чьи-то мамы фотографировали. Чьи-то папы переминались с ноги на ногу в неудобных костюмах.

Наташа увидела Лариску Петровых в атласном платье. Голубом. С блёстками на лифе.

Красивое платье. Дурацкое, но красивое.

— Идём, — сказала она Витьке.

Внутри пахло дешёвыми духами, поп-корном из буфета и ещё чем-то — лаком для пола, что ли, или старой краской со стен. Запах, который Наташа знала десять лет. Запах этой школы, этих коридоров, этой жизни, которая через несколько часов закончится.

Она не ожидала, что это ударит вот так — прямо под дых, без предупреждения.

— Наташка! — крикнула Маринка Соловьёва, бросаясь обниматься. — Ты пришла! А я думала, ты опять не придёшь!

— Куда ж я денусь.

— Слушай, а платье... — Маринка осеклась.

— Рыночное. Восемьсот рублей.

— Ну и что, зато... — Маринка снова осеклась.

— Зато что?

— Зато ты в нём лучше всех выглядишь, — встрял Витька.

Маринка засмеялась. Наташа не засмеялась. Витька тоже — он и сам не засмеялся бы сейчас, даже если б хотел.

Торжественная часть тянулась долго.

Директор говорил про будущее. Ирина Михайловна плакала — тихо, промакивая глаза носовым платком, который держала наготове с самого начала. Родители в задних рядах шептались. Чья-то бабушка уснула.

Наташа сидела и думала не о будущем. Думала о том, как три года назад мать сказала: «После девятого пойдёшь в техникум, нечего деньги на репетиторов переводить». Как она ничего не ответила. Просто взяла учебник по химии и ушла в свою комнату.

Как потом стала готовиться сама. В библиотеке, после уроков, пока Лариска Петровых ездила к репетитору на маршрутке через весь город.

— Наташа Громова, — объявила Ирина Михайловна.

Она встала. Пошла к сцене. Взяла аттестат.

— Поздравляю, — сказала Ирина Михайловна тихо, не в микрофон. — Я знаю, как тебе было.

— Спасибо.

Ирина Михайловна держала её руку на секунду дольше, чем нужно.

Когда Наташа возвращалась на место, она увидела мать. Валентина Семёновна стояла у стены — пришла всё-таки, не сказала, что придёт, но пришла — и держала в руках телефон, снимала. Лицо у неё было такое, что Наташа отвернулась.

Не сейчас.

После торжественной части все высыпали в актовый зал, где сдвинули столы и поставили колонки. Заиграло что-то громкое и бессмысленное. Лариска закружилась с кем-то в центре.

Витька принёс два стакана сока.

— Держи.

— Ты видел маму?

— Видел. — Он помолчал. — Она снимала тебя, когда шла к сцене.

— Знаю.

— Может, подойдёшь?

— Витя, не начинай.

Он не начал. Отпил сок. Посмотрел в сторону.

За окном темнело. Где-то далеко гремел первый летний гром — не страшный, просто напоминающий о себе.

— Слышь, Наташк, — Лариска подлетела раскрасневшаяся, блёстки на платье сверкали при каждом движении. — Вы с Витькой едете после на набережную? Димка зовёт всех, у него батя на машине.

— Не знаю пока.

— Ну как не знаешь! Это же последний раз! — Лариска схватила её за руку. — Понимаешь? По-след-ний! Потом ты уедешь в свой Питер, я — в Екатеринбург, и всё.

— Я ещё не знаю, возьмут ли меня в Питер.

— Возьмут. — Лариска сказала это так уверенно, что Наташа чуть не поверила. — Ты же Громова.

— Это не аргумент.

— Это лучший аргумент.

Лариска умчалась. Наташа смотрела ей вслед. Вот ведь — атласное платье, репетиторы, папина «Волга» у школы каждое утро. А говорит «ты же Громова» — и в этом нет насмешки. Ни капли.

Мать вынырнула из толпы неожиданно.

— Наташа, поговорить надо.

— Мам, не сейчас.

— Сейчас. — Валентина Семёновна взяла её за локоть, потянула к окну, подальше от музыки и людей. — Я видела, как ты шла за аттестатом. И Ирина Михайловна тебе руку держала.

— Ну и что?

— Она мне сказала в коридоре. Пока ты сидела. — Мать помолчала. Потеребила ремешок сумки. — Что ты сама. Что без репетиторов. Что она сама не ожидала таких оценок.

— Мам...

— Я не знала.

— Ты не спрашивала.

Пауза.

Колонки дёрнулись, заиграло что-то медленное. Несколько пар потянулись в центр зала.

— Я думала — ну учится и учится, — сказала мать. — Тихая ты всегда была. Не жаловалась.

— А зачем жаловаться.

— Наташа. — Мать произнесла её имя так, как не произносила давно — без приказа внутри, без претензии. Просто имя. — Прости меня. За платье это утром. За техникум тогда. За всё.

Наташа смотрела в окно. За стеклом мигала фонарная лампочка — одна из трёх в ряду, две другие давно перегорели.

— Ладно, — сказала она наконец.

— Ладно — это простила или ладно — отстань?

— Ладно — это ладно.

Мать кивнула. Снова потеребила ремешок.

— Красивая ты, — сказала она вдруг. — В этом платье. Я утром неправильно сказала.

— Знаю.

— Восемьсот рублей, говоришь?

— С торгом — семьсот пятьдесят.

Мать фыркнула. Не засмеялась — именно фыркнула, как делала всегда, когда что-то было одновременно смешно и не смешно.

Витька маячил у стены — делал вид, что изучает стенгазету про выпускников, хотя читать там было нечего: он сам в неё попал с фотографией, где щурился на солнце и выглядел как человек, которому дали команду «улыбайся» без объяснений зачем.

Гром за окном стал ближе.

Кто-то крикнул: «Дождь!» — и несколько человек бросились к окнам. Набережная отменялась. Димка вышел звонить отцу. Лариска расстроенно смотрела на свои туфли — белые, атласные, не для дождя совсем.

— Вот и всё с набережной, — сказал Витька, подходя к Наташе.

— Угу.

— Жалеешь?

— Нет.

— Точно?

— Витя, — она повернулась к нему. — Что ты ко мне прицепился с этим «жалеешь»?

Он помолчал. Переступил с ноги на ногу.

— Потому что ты уедешь, — сказал он наконец. — В Питер этот свой. И там всё будет по-другому. И ты станешь другой. И потом встретимся лет через десять, и ты скажешь — ой, Витька, привет, как дела. Вот и всё.

— Ты это серьёзно?

— Серьёзно.

Наташа смотрела на него. Он стоял и смотрел на свои ботинки — старые, начищенные сегодня до блеска, но всё равно старые, с разошедшейся подошвой у левого носка, аккуратно подклеенной.

— Ты когда подошву клеил? — спросила она вдруг.

— Что?

— Ботинок. Левый. Когда клеил?

— Вчера. — Он поднял на неё глаза, не понимая. — А что?

— Ничего. — Наташа взяла его за руку. — Пойдём потанцуем.

— Я не умею.

— Я тоже.

— Нас все увидят.

— Витя, нас и так все видят. Ты вон у стенгазеты стоишь полчаса.

Он не ответил. Но пошёл.

Они встали в углу зала, где было попросторнее. Наташа положила руку ему на плечо. Витька секунду не знал, куда девать свои руки, потом решился — осторожно, как будто она была из того самого атласа, который рвётся.

Играло что-то совсем не танцевальное — кто-то поставил старую песню, Наташа не знала чью.

— Я не уеду навсегда, — сказала она.

— Питер далеко.

— Поезд идёт двадцать часов. Это не навсегда.

— Двадцать часов — это почти сутки.

— Витя.

— Что?

— Заткнись и танцуй.

Он засмеялся. По-настоящему, без стеснения — запрокинул голову и засмеялся, и несколько человек обернулись, и Лариска помахала им из-за стола, и мать, которая стояла у дверей с телефоном, опустила телефон и просто смотрела.

Дождь ударил в окна сразу, резко — не накрапывал, а именно ударил, как будто долго ждал и устал ждать.

Кто-то выключил верхний свет. Остались только гирлянды вдоль стен — жёлтые, старые, из тех, что вешают каждый год с первого класса.

В этом свете всё выглядело иначе.

— Витя, — сказала Наташа тихо, — ты знаешь, что я напишу, когда приеду?

— Напишешь, что устала.

— Напишу, что добралась. А потом — что скучаю.

Он помолчал.

— Это ты сейчас говоришь.

— Я всегда говорю то, что думаю.

— Ну это да. — Он чуть крепче перехватил её руку. — Это правда.

За окном не переставало греметь. Кто-то открыл дверь на улицу, и в коридор ворвался запах мокрого асфальта и черёмухи — той самой, у которой они встретились два часа назад.

Расходились поздно.

Дождь к тому времени кончился, только капало с карниза. Лариска уехала на такси — туфли всё-таки спасла. Ирина Михайловна попрощалась со всеми у дверей, и у неё снова был наготове платок.

— Наташа, — окликнула она напоследок. — Ты напишешь, как поступишь?

— Напишу.

— Обязательно.

Валентина Семёновна ждала во дворе. Стояла под черёмухой, смотрела на мокрые листья.

— Мам, ты чего здесь?

— Так. Воздухом дышу. — Она не обернулась сразу. — Проводить вас хотела. Вас с Витей.

Витька кашлянул.

— Я сам доведу.

— Знаю, что сам. — Валентина Семёновна наконец повернулась. Посмотрела на дочь долго, как смотрят на что-то, что уже почти упустили. — Наташ, ты возьми со стола конверт. Я на кухне оставила.

— Какой конверт?

— Увидишь какой.

Наташа не спросила больше.

Шли втроём до перекрёстка. Потом мать свернула к дому, а они с Витькой пошли дальше — по мокрому тротуару, мимо светящихся окон, мимо чужих жизней за стеклом.

— Как думаешь, что в конверте? — спросил Витька.

— Не знаю.

— Деньги, наверное. На дорогу.

— Может.

— Или письмо.

Наташа промолчала.

Дома, на кухонном столе, лежал белый конверт без подписи. Внутри — деньги, три тысячи рублями по пятьсот, и маленький листок. На листке — мамин почерк, крупный, неровный:

«Езжай. Учись. Я всегда знала, что ты сможешь».

Наташа сложила листок. Положила обратно.

За окном горел фонарь — один из трёх, два других давно перегорели. Она смотрела на него, пока не начали слипаться глаза.