— Вещи собрал? — Галина вошла на кухню, не глядя на мужа. Поставила чайник. — Или опять будешь тянуть до последнего?
Виктор сидел за столом, держал кружку двумя руками. Не пил. Просто держал.
— Галь, подожди.
— Чего ждать-то? — Она резко повернулась. — Третий раз жду. Третий! Думала, изменишься. Ага, изменился — куртку новую купил.
— Я не про куртку.
— А я про что хочу, про то и говорю. — Галина достала из шкафчика чашку, поставила на стол с таким звуком, что Виктор вздрогнул. — Митя звонил, говорит — отец, приезжай. А ты что сказал? Что занят. Чем ты занят, Витя? Чем?!
— Работа была.
— Работа. — Она засмеялась, но без смеха. — Двадцать три года одно слово. Работа. На работу, с работы, на работе задержался. А сын вырос без тебя. А я постарела без тебя. А жизнь прошла — ты заметил?
Виктор поставил кружку. Медленно.
— Я деньги приносил.
— Деньги! — Галина всплеснула руками. — Собака тоже будку охраняет, только разговаривать не умеет. Ты хоть раз спросил, как я? Не как дела, а как я?
— Спрашивал.
— Когда?!
Он молчал. Смотрел в стол.
За окном во дворе кто-то хлопнул дверью машины. Галина обернулась — просто так, чтобы не смотреть на него. Чайник засвистел.
— Я с Тамарой поговорила, — сказала она тише. — Она говорит, у них то же самое было. Развелись — и оба вздохнули.
— Мы не Тамара с Гришей.
— А кто мы? — Галина налила кипяток, пакетик бросила, не глядя. — Два человека в одной квартире. Ты — там, я — тут. Пересекаемся на кухне.
— Галя.
— Что — Галя? — Она повернулась. Смотрела прямо. — Ты вчера ночью пришёл в час. Я не спала. Ты знал?
— Я думал...
— Вот именно. Думал. Про себя думал. — Она взяла чашку, отошла к окну. — Я тебе говорю последний раз, Витя. Или ты мне объясняешь, зачем я тебе нужна — по-настоящему объясняешь, не деньги и не привычка, — или я иду к Рите, и мы с ней всё оформляем.
— К какой Рите?
— К юристу. — Галина смотрела на улицу. — Она уже всё посчитала. Квартира пополам. Дача твоя, я от неё и так устала.
Виктор встал. Стул скрипнул по линолеуму.
— Ты серьёзно.
— Витя, я двадцать три года несерьёзно была. Надоело.
Он подошёл ближе. Остановился за её спиной — не вплотную, на расстоянии вытянутой руки.
— Я не знаю, как объяснять. Я так не умею.
— Вот. — Галина не обернулась. — Вот это и есть ответ.
Долгая пауза. За батареей что-то тихо булькало.
— Дай мне неделю, — сказал Виктор.
— Зачем?
— Не знаю. — Голос у него был странный. Не такой, как обычно. — Просто дай.
Галина повернулась. Посмотрела на него внимательно — как смотрят на незнакомца, который вдруг заговорил на твоём языке.
— Неделю, — повторила она. — И что ты за неделю сделаешь?
— Не знаю ещё. Но сделаю.
Она поставила чашку на подоконник.
— Ладно. Неделя. Только уговор: не цветы, не конфеты и не ресторан. Этим меня не купишь.
Наутро Галина проснулась раньше обычного. Виктора в постели не было — она и не ждала. Обычно он уходил по-тихому, оставлял на столе деньги на продукты, иногда записку: куплю хлеб. Без подписи.
Но на кухне было непривычно. Пахло яичницей.
Она остановилась в дверях.
Виктор стоял у плиты. В её фартуке — старом, в мелкий цветочек, который она третий год собиралась выбросить. Переворачивал яйца. Неловко, лопаткой орудовал как веслом.
— Ты чего? — сказала Галина.
— Завтрак. — Он не обернулся. — Садись.
— Я сама...
— Садись, говорю.
Она села. Смотрела, как он тащит сковородку к столу, как ставит тарелку — не туда, куда надо, а на край, чуть не упала. Поправил. Сел напротив.
— Ешь.
Галина посмотрела на яичницу. Пережаренная. Края коричневые.
— Спасибо, — сказала она осторожно.
Помолчали. Она ела. Он смотрел в стол.
— Митя во сколько приезжает? — спросил Виктор вдруг.
— В субботу. А что?
— Буду дома.
Галина отложила вилку.
— Витя. Ты каждый раз говоришь — буду. Потом звонишь, что задержался.
— В субботу буду. — Он поднял глаза. — Запиши, если не веришь. Или сам Мите позвоню.
Она смотрела на него. Что-то в нём было другое — не слова, нет. Что-то в том, как он держал руки на столе. Неподвижно. Как человек, который решился.
— Ладно, — сказала она наконец. — Посмотрим.
Виктор кивнул. Встал, забрал сковородку. Начал мыть — тоже неловко, с непривычки.
Галина смотрела на его спину и думала: двадцать три года прожила с человеком. И вот только сейчас заметила, что у него сутулятся плечи.
К среде Галина уже почти забыла про уговор. Жизнь шла своим чередом — магазин, звонок от Мити, соседка Люся со своими вечными разговорами про внуков.
Виктор приходил вовремя. Это было странно.
— Опять ты дома, — сказала она в четверг, когда он появился в шесть. — Уволили, что ли?
— Нет. — Он разулся, повесил куртку. — Ужин готов?
— Суп на плите. — Галина не отрывалась от телевизора. — Сам налей.
Он налил. Сел. Ел молча.
— Галь, — сказал он через какое-то время.
— Что.
— Ты когда последний раз на Волгу ездила?
Она обернулась.
— Чего вдруг?
— Просто. Помнишь, мы с Митькой туда ездили, ему лет восемь было? Он рыбу поймал, орал как резаный от радости.
— Помню, — сказала Галина медленно. — Ты тогда ещё крючок забыл. Пришлось у соседей просить.
— Забыл, — согласился Виктор. Усмехнулся. Невесело. — Я много чего забывал.
Она не ответила. Переключила канал.
— Митька мне вчера написал, — сказал Виктор.
— Мне тоже.
— Спрашивает, как мы.
— И что ты ответил?
Виктор помолчал.
— Написал, что нормально. — Пауза. — Соврал, наверное.
Галина выключила телевизор. Повернулась к нему.
— Витя. Ты зачем это всё делаешь? Яичницу жаришь, домой вовремя приходишь. Ты думаешь, я не вижу, что это — усилие? Что тебе это через силу?
— Вижу, что видишь. — Он не отводил глаз. — Но это не значит, что неправда.
— Что неправда?
— Что хочу исправить.
— Что именно? — Голос у неё стал жёстче. — Двадцать три года? Ты их обратно не прокрутишь, Витя. Митины утренники, на которых тебя не было. Мой день рождения — ты помнишь, что дарил три года назад?
— Нет, — признался он.
— Я тоже не помню. Потому что ты не дарил ничего. Сказал, что некогда было купить.
Виктор встал. Отошёл к окну. Стоял спиной.
— Я тогда объект сдавал, — сказал он тихо.
— Всегда что-то сдавал. — Галина тоже встала. — Витя, я не хочу воевать. Я просто устала объяснять, чего мне не хватало. Ты и сейчас не понимаешь — вижу по лицу.
Он обернулся.
— Тогда объясни ещё раз.
— Зачем?
— Потому что я слушаю. Первый раз по-настоящему слушаю.
Галина смотрела на него долго. Потом подошла к плите, переставила кастрюлю — просто так, без причины. Руки искали, чем заняться.
— Мне не деньги были нужны, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Мне нужно было, чтобы ты иногда спрашивал — Галь, как ты. И слышал ответ.
Виктор ничего не сказал.
Но она услышала, как он снова сел за стол. И остался.
Суббота началась с того, что Митя приехал на час раньше.
Галина как раз домывала пол в коридоре, когда в дверь позвонили. Открыла — сын стоял на пороге с сумкой и с таким лицом, будто ехал не в гости, а на переговоры.
— Рано, — сказала она.
— Знаю. — Митя вошёл, огляделся. — Отец дома?
— Обещал быть.
— Обещал, — повторил сын. Без вопроса. Просто повторил — и всё в этом слове было сказано.
— Разувайся, чего встал.
Митя разулся. Прошёл на кухню, сел, как садился с детства — боком, одну ногу на стул. Галина поставила чайник.
— Мам, вы разводитесь?
Она не обернулась.
— Откуда ты взял?
— Ниоткуда. Просто спрашиваю.
— Не знаю ещё, — сказала Галина честно.
Митя помолчал.
— Он тебя обидел?
— Он меня не замечал. Это другое.
Сын долго смотрел на её спину. Потом сказал тихо:
— Я тоже не замечал. Как ты устаёшь, как одна всё тянешь. Думал — ты просто такая, сильная.
— Все так думают. — Галина повернулась. — Раз молчит — значит, всё хорошо. А она просто не знает, кому говорить.
В замке повернулся ключ.
Виктор вошёл. Без опоздания — минута в минуту. В руках пакет, из которого торчал батон и что-то в фольге.
— Митька! — Он увидел сына и остановился в дверях. На лице что-то дрогнуло — не улыбка, но близко. — Вырос-то.
— Пап, мне тридцать один, — сказал Митя. — Я уже давно вырос.
— Вижу. — Виктор поставил пакет. — Это пироги. Купил у тётки на рынке, она всегда с мясом делает.
Галина посмотрела на пакет. Потом на мужа.
— Сам выбирал?
— Сам. Стоял, нюхал, как дурак. — Он пожал плечами. — Продавщица уже косо смотрела.
Митя хмыкнул. Первый раз за утро.
Сели за стол втроём. Галина разложила пироги, Виктор разлил чай — тоже неловко, пролил на клеёнку, промокнул рукавом. Митя смотрел на отца с тем выражением, которое Галина хорошо знала: не злость, не нежность — ожидание. Как у человека, которого обещали не подвести и уже почти не верит.
— Пап, — сказал Митя вдруг. — Ты на мой день рождения в марте приедешь?
Виктор поднял глаза.
— Когда точно?
— Двенадцатого.
— Приеду.
— У тебя работа.
— Приеду, — повторил Виктор. Твёрдо. — Возьму день. Или два.
Митя посмотрел на мать. Галина чуть качнула головой — не знаю, мол, сама смотрю.
— Ладно, — сказал сын. — Договорились.
Помолчали. За окном гудела улица. Галина встала, убрала лишнюю чашку — поставила обратно. Руки не знали, куда деться.
— Витя, — сказала она, не садясь. — Я хочу тебя спросить. При Мите спрошу, так честнее.
Виктор смотрел на неё.
— Ты зачем стараешься? Правда зачем? Не потому что я сказала про Риту. Не потому что Митя приехал. А сам по себе — зачем?
В кухне стало тихо. Митя не двигался.
Виктор взял пирог. Положил обратно. Провёл ладонью по столу — медленно, как будто искал слова прямо там, в деревянной поверхности.
— Я на прошлой неделе шёл с работы, — сказал он наконец. — Мимо нашего двора. И увидел окно — наше, кухонное. Свет горел. И подумал вдруг: вот там Галька чай пьёт. Или суп варит. Или просто сидит. — Он помолчал. — И мне так... нужно было зайти. Не потому что домой, а потому что — там ты.
Галина не шелохнулась.
— Я раньше этого не думал, — продолжал Виктор. — Шёл домой — и шёл. А тут понял вдруг, что если этого окна не будет — я не знаю, куда идти.
Митя смотрел на отца. Отвернулся к окну.
— Поздно дошло, — сказала Галина. Голос не дрожал, но что-то в нём изменилось.
— Поздно, — согласился Виктор. — Но дошло.
Тишина. Где-то капал кран.
— Пирог ешь, — сказала она наконец. — Остынет.
Митя уехал вечером. Обнял мать у двери, потом — отца. Неловко, по-мужски, хлопнул по плечу.
— Вы там это, — сказал он, не договорив.
— Езжай, — сказала Галина. — Пиши, как доедешь.
Дверь закрылась. В коридоре стало тихо.
Галина пошла на кухню. Стала мыть чашки. Виктор вошёл следом, встал рядом — взял полотенце, начал вытирать. Она покосилась на него, ничего не сказала.
Мыли молча. Чашка, блюдце, тарелка.
— Галь, — сказал Виктор.
— Что.
— Я запишусь. В эти... курсы. Ну, где учат разговаривать. Психолог, или как там.
Галина остановилась. Посмотрела на него.
— Ты?
— Ну а чего. — Он пожал плечом, отвёл глаза. — Раз сам не умею — значит, научат. Не тупее других.
Она долго молчала. Потом отвернулась к раковине.
— Тамара говорила, что Гриша тоже ходил. Первые два месяца ругался, что ерунда. Потом ничего, привык.
— Ну вот. — Виктор повесил полотенце. — Значит, не один такой.
Галина выключила воду. Взяла со стола недоеденный пирог — тот самый, с рынка — завернула в салфетку. Убрала в холодильник.
— Неделя прошла, — сказала она, не оборачиваясь.
— Прошла.
— Ты спросишь, какое моё решение?
— Нет, — сказал Виктор.
Она обернулась.
— Почему?
— Потому что это ты должна сказать. Когда сама захочешь.
Галина смотрела на него. На фартук в мелкий цветочек, который он так и не снял. На руки, которые не знали, куда деться — совсем как её собственные всю эту неделю.
— Ладно, Витя, — сказала она наконец. — Живи пока.
Не прощение. Не обещание. Просто — живи пока.
Он кивнул. Прошёл мимо, задел плечом дверной косяк. Остановился.
— Галь. То окно. Я рад, что оно горело.
Она не ответила. Но свет на кухне не выключила — долго ещё, до самой ночи.