С тех пор как хохотушка Ниночка перестала говорить, минула осень, забылась долгая зима, а весны до лета оставалось по календарю пять дней.
В конце прошлого августа без трёх минут первоклашка заблудилась в лесу. Ускакала, не спросившись, из деревенского дома за ягодами с подружками, пока её родители Таня и Саша укладывали вещи и прибирали двор перед отъездом в город. Ниночку нашли через сутки. Невредимую, но безголосую.
Она по-прежнему больше бегала, чем ходила, прыгала то на одной ножке, то на двух, танцевала и хлопала в ладоши под любимые песни, падала на ровном месте, могла голыми руками поймать доверчивого голубя или залезть на дерево за котёнком, но никто вот уже девять месяцев не слыхал от неё ни словечка, ни звонкого смешка, ни даже самого коротенького всхлипа. Девчонка, которая раньше если не пела, то сыпала вопросами, если не визжала от восторга при виде паука или комара, то поучала их, будто забыла все слова или то, как их нужно произносить. Можно было бы сказать, что Ниночка словно зажала губы зубами или проглотила язык, но его цоканьем на разные лады вместе с живой мимикой она могла выразить, например, удивление или осуждение, а звонкими поцелуйчиками благодарила, радовалась или прощалась.
Той осенью Таня передумала отправлять свою шестилетку в школу. Самоотверженная женщина продала салон красоты и решила целый год провести рядом с молчаливой дочерью. Саша поддержал жену и помогал своим девочкам, насколько позволяла работа механика на корабле дальнего плавания.
Они много гуляли, читали, играли. Ходили к психологам и вместе, и по отдельности. А Таня с Ниночкой нашли общее дело, полезное женщинам любого возраста, – учиться готовить. Таня подумала, что пришло, наконец, время стать настоящей хозяйкой с кучей специй в цветастых пакетиках, скалкой, миксером, разными формами для запекания и кулинарной книгой у плиты. Дочь от матери не отставала. Ни на шаг. На целый учебный год вместо общего образования у Ниночки началось кулинарное.
В сентябре крутили банки. За это время Ниночка научилась чистить морковку, свёклу и лук. Подружилась с тёркой. Разукрашенные ею этикетки «Лечо», «Овощи с рисом», «Варенье из терновника», «Компот из яблок с черноплодкой» облепили литровки с двух сторон. Стройные ряды заготовок постепенно вытеснили из кладовки картонки со старой обувью. Потом кухарки увлеклись выпечкой. Остановились только в декабре, когда заполнили козулями десятки нарядных коробочек с бантами и одарили ими ближайших родственников и друзей. Недолгое обжорство новогодних каникул сменилось поиском в интернете рецептов самых лёгких блюд разных национальностей. Семья познакомилась с армянским супом «Спас», китайским «Восторгом Будды», рыбными котлетами из трески по-английски, индийскими алоо гоби и палаком тофу, финской сливочной ухой. Ниночке больше всего понравились французские пышки «Бенье». Она раскладывала их в три тарелки по семь штук, посыпала пудрой, украшала листиками мяты и, довольная, несла от плиты к накрытому для чаепития столу. Февраль загремел, зашуршал зёрнами малознакомых круп. Булгур, чечевица, киноа, перловка, амарант, сказочная полба. В кастрюлях на плите, в сковородках и с овощами, в горшочках за стеклом духовки, в микроволновке и залитые кипятком на ночь.
– Девочки, – восхищался Саша, – ваша полента – просто объедение. Не хуже родного пюре из бабушкиной картошки.
После масленичной недели в квартире каждые выходные пахло блинами. Саша был в отпуске и научил дочь замешивать тесто на воде, молоке, кефире, пиве, сыворотке, ряженке и квасе. В апреле лепили. Сначала манты. Получалось не очень. Перешли на пельмени и к концу месяца забили половину морозилки шариками и квадратиками с разной начинкой. Таня пыталась сделать семиугольники, но в итоге шариков стало в два раза больше.
Май – последний месяц учебного года, закрепление пройденного и шуточные экзамены для шеф-повара Тани и её су-шефа, не достающего макушкой до второй сверху полки холодильника. Перед последним испытанием, во время которого в приёмной комиссии будут заседать бабушки и дедушки, Саша накануне вылета домой организовал в семейном чате рандомайзер. Выпало приготовить вареники с сюрпризом. Утром во время прогулки Таня с Ниночкой зашли на рынок за свежей черешней. Половину слопали, пока вынимали косточки, а после тихого часа принялись лепить. Экзаменаторы и долгожданный папа обещали быть к ужину.
* * *
За окном кухни ветки рябины прячут солнечный день от поварих в розовых фартуках. Умная колонка фоном проигрывает песни из советских мультфильмов, Таня в косынке, завязанной на лбу, сидит со скалкой в руках и смотрит, как Ниночка вырезает кружочки любимым стаканом с васильками. Её руки в муке почти по локоть. Пальцы скрипят по стеклу, коленки упираются в сиденье стула, худенькое тело наваливается на стакан, чтобы с одного раза отделить кружок от остального теста. Когда становится некуда приложить посудинку, Ниночка вытягивает дырявый пласт. Поднимает выше. Через отверстия Тане улыбается беззубый рот.
– Вижу, вижу, – щурится она, – чьи-то хитрющие зелёные глаза.
Летит звонкий поцелуй, и Ниночка убирает тесто. Затем ладошки выкладывают будущие вареники в ряды по семь штук. Таня придвигается ближе:
– Я поняла. Ты показывай на каждый по очереди, а я сосчитаю. Этот кружок для папы, этот для меня, для одной бабушки, для другой, эти для дедов, а последний твой. Так?
Ниночка радостно кивает и крутит ладошкой «туда-сюда»: примерно так.
– Моё любимое число, – Таня гладит дочь по голове, проводит рукой по резинкам всех цветов радуги, стягивающим русые волосы от темечка до затылка в один толстый хвост.
Ниночка серьёзнеет: её глаза сосредоточены, смотрят за спину матери. Таня оборачивается. На стене висит календарь, где рядом с разными датами приклеены картинки с попугаем жако.
– Что я хочу предложить? – заканчивала психолог последнюю для мамы и дочки сессию. – Купите календарь-постер. Вот птичка-говорун. Я прошу Нину самой назначить день, до которого она может спокойно молчать. Наметить примерную дату. Можно не одну. До этого момента никто не должен просить и тем более настаивать на том, чтобы Нина говорила. Возможно, имея перед глазами конкретное число, тебе, Нина, станет легче к нему готовиться, а твоим родным покорно ждать. Возможно, Нина начнёт говорить просто потому, что наступил назначенный ею же день. Договорились?
Тогда Ниночка долго водила пальцем по столбикам чисел и приклеила попугайчиков на первый день апреля, на двадцатое мая, а третьего, самого большого, – через неделю.
Двадцать седьмое число наступало завтра. Таня радуется, что Саша будет уже дома, если их девочка решит заговорить.
Мать смотрит на дочь. Неужели пройдут сутки и этот ребёнок произнесёт первое слово? Как? Очень тихо? Медленно? Наверное, шёпотом на ушко. Что скажет? Доброе утро? Привет? Или, как в годик, «ня!», когда протянула им с Сашей полный памперс? А может, она хочет уже сейчас заговорить? Не похоже: брови нахмурены, глаза уставились на руки, разминающие остатки теста. Таня решается пошутить.
– Интересно мне, – игриво затягивает она. – Почему это я выбрала семёрку в этом году?
Ниночка не может не улыбнуться и хлопает себя по груди. Мучное облачко взлетает от розового фартука к её лицу. «Из-за меня» слышится в звонком чихе.
До рождения дочери Таня любила самопридуманное число «восемтырнадцать». По её мнению, очень удобное. Его можно было применять в зависимости от ситуации.
– Танечка, во сколько тебя будить?
– В восемь.
– Уроки с полдевятого!
– Я успею.
– Танька, сколько раз говорить – не выливай остатки чая в цветы!
– Четырнадцать. Ещё три, мам, и запомню. Я к Саше.
– У тебя какой вариант теста по «Налоговому праву»?
– Восемтырнадцатый.
– Ну и ладно.
– Сколько свечей вставляем в торт?
– Восемнадцать. Теперь всегда только восемнадцать.
После появления Ниночки любимое число менялось каждый год. Это зависело от того, сколько лет исполнялось ей в наступившем январе. Цифровая свистопляска началась перед праздником, посвящённым годику крохи.
Таня искала по магазинам шарики, картонные колпачки, приглашения с цифрой один. И это число преследовало её потом до конца декабря. Молодую мать не покидала мысль, что единицы, однушки, колы поджидали именно её и азартно бросались в Танины ошалевшие глаза. Она видела римские и арабские знаки в лепнинах городских зданий, выхватывала взглядом на баннерах у дорог или в номерах проезжающих машин. Всегда изучала талончики в автобусах. Один, с числом «101101», съела. На счастье. Равнодушная к чипсам, Таня радовалась, когда вспоминала слоган «Спорим: не сможешь съесть только один» и запускала руку в пачку мужа всегда только за одной штукой. В тот год Таня однажды сходила на свадьбу, завоевала первое место в городском конкурсе среди салонов красоты в номинации «Лучший дизайн интерьера», звонила по номеру 01. Тогда соседи подняли тревогу, почувствовав запах газа в подъезде. Сами набирали 04, а Тане велели звонить пожарным, но всё обошлось. В начале зимы она поменяла название своего салона красоты на «Номер один», тем более что до него от дома она ездила на единице. Дела шли в гору, но, как только на новом календаре замаячил следующий день рождения дочери, на Таню отовсюду полезли двойки, пары, двушки, двоечники, а у соседки родилась двойня.
Ниночке исполнилось семь. Это отразилось везде. Взять хотя бы кухню. На подоконнике красовался уже седьмой кактус – приплюснутая опунция. Под настенными часами с липовой минутной стрелкой, указывающей на цифру «7», появился седьмой портрет – озорное личико Ниночки замыкало ряд семилетних папы, мамы и бабушек с дедушками. Девочка была копией деда по отцу, такой же большеглазой и немного лопоухой.
В просторном помещении нашлось место всем когда-то любимым числам. Шесть – это классические стулья. Великолепная пятёрка – плафоны люстры из белого стекла, напоминающие купола храма Василия Блаженного. Четыре источника почти постоянных звуков – усыпанный магнитиками огромный холодильник, посудомойка, газовая плита и колонка с именем на «А» – не выключались из сети. На третьей полке у двери ещё имелось место для новых сувениров, которые привозит из разных стран Саша. Под нею за три крючка цеплялись три фартука. В постоянном ходу с ними были по две сковородки, кастрюли, салатницы и цветастые косынки.
Цифру один олицетворяли окно (обычное, без штор и тюля) и стол – старинный, дубовый, наследный. Вокруг него, как вокруг костра в лесу, собиралась семья не только для застолий с песнями под гитару, но и для игр. Могучий исполин ни разу не шелохнулся ни от хлопков костяшками домино или стука дедова кулака при проигрыше в карты, ни от работы советской мясорубки в Сашиных руках, ни тем более от движений скалки.
Таня раскатывает тесто. Солнечные лучи, уворачиваясь от закачавшихся рябиновых веток, словно пытаются схватить хозяйку за руки, остановить, сказать что-то важное. Но она не замечает, нажимает на столешницу, вспоминая, как любила девчонкой прятаться под ней. Тане особенно нравилось бывать там по вечерам – подслушивать взрослые разговоры или подсвечивать фонариком изнанку бабушкиной вышивки на праздничной льняной скатерти длиной почти до самого пола. Детство ушло, и сейчас холодная клеёнка своим краем то ли колет, то ли щекочет широко поставленные Танины ступни.
– Ниночка, подсыпь муки. Начинает прилипать.
Дочь не слышит. В ожидании своей работы в такт песенке про гениального сыщика она постукивает стаканчиком и смотрит в окно. Сквозь деревья видно, как уходят в сторону детской площадки соседские двойняшки. «Помогу маме и побегу к вам», – думает Ниночка.
Раздаётся резкий хлопок.
Кричат сигнализации машин.
Дочь непонимающе смотрит на мать.
Взрыв.
В тонкое тесто впиваются осколки стекла. Стол двигается под Таниными руками. Грохот заполняет пространство. Таня хватает дочь и ныряет под клеёнку. Стол начинает съезжать. Таня успевает рукой зацепиться за одну резную ножку, ступнёй упереться в другую:
– Держись за меня!
Ниночка вжимается в тело матери. Стол тащит их по полу в сторону двери. Кругом бьётся посуда. Гудят стены. Мебель трещит по швам. Стол замирает, просунув один угол в проём. Таня не успевает подтянуть к себе вторую ногу. На неё падает что-то острое. Люстра? Следом большое. Холодильник? Боль взрывает мозг, меркнет свет, Таня теряет сознание.
Ниночка кричит.
Кажется, что кричит – выпускает ужас и воздух через открытый рот. Голоса не слышно. Может, из-за грома бетонных стен, а может, голос ещё не появился. Мысли рвутся на слова: «Мама… как громко… не отпускай… кактус… держусь… страшно… умрём… заткнуть уши». И только одна фраза нерушима, как стол-богатырь: «Сегодня седьмой день. Сегодня уже седьмой день».
Разум девочки не выдерживает, и она отключается.
* * *
Тишина.
Гробовая.
Ниночка боится открыть глаза. Понимает, что лежит на боку, уткнувшись в грудь матери, ухватившись за её плечи. Дышит. Чувствует на ребрах тяжёлую руку. Решается шелохнуться. Очень медленно Ниночка ведёт ладонь к маминой голове: шея и лицо будто в мелких крупинках речного песка. Глаза закрыты. Бровь в чём-то липком. Из носа выходит воздух. На щеке ближе к уху девочка нащупывает осколок стекла. Убирает. Дёргает маму за мочку. Расправляет у серёжки тонкие цепочки с камушками на концах. Щиплет за шею. Сильнее. Ещё сильнее.
– Доченька?
Шёпот матери оглушает. У Ниночки текут слёзы.
Таня открывает глаза. Темно, как в погребе. Дочь жмётся сильнее. Её пальцы врезаются в Танино плечо, коленки – в низ живота.
– Я тут, доченька. Сейчас соображу.
Голова кружится, но Таня вспоминает, что произошло.
– Для начала. Лежи, как лежала. Ладошкой хлопни меня, если поняла.
Ниночка постукивает маму по плечу.
– Два хлопка – ответ «да», один хлопок – «нет». Договорились?
Девочка стукает два раза.
– Ты цела?
Два сигнала.
– Пошевели ступнями.
Таня слышит шуршание по полу.
– Лежишь нормально, дышишь хорошо?
Два стука.
– Что-то болит?
Нет.
– Я тоже в порядке, – врёт Таня, чувствуя, как возвращается боль. – Не знаю, что случилось, но знаю, что будем делать. Мы живы и сейчас на кухне. Под столом. Он выдержал. Похоже, рухнул дом. Над нами весь подъезд или его часть. Нам самим не выбраться. Мы будем ждать. Просто лежать. Мне страшно, но я с тобой. Ты со мной. Мы сильные девочки. Справимся. Всё будет хорошо. Я всегда буду тебя обнимать. А ты меня. Уверена: около нас уже много спасателей. Приехали разные машины. Они разберут завалы и вытащат нас. Я начинаю говорить громче. Вдруг кто-то услышит. Эй, соседи!
Молчание.
Ниночка чувствует, как мама набирает воздух и выпускает куда-то в сторону:
– Лю-ди!
Безмолвие.
Таня знает, что теперь надо обследовать ногу:
– Я хочу аккуратно ощупать пространство. Ладно?
Два сигнала по плечу.
– Начну с пола за твоей спиной.
Таня отпускает дочь и тянет руку в темноту. Обломки и осколки. Много острых. Ножка стула. Отодвигает ею крупный теперь уже мусор как можно дальше от Ниночки. Стянув с головы косынку, отметает мелочь. Затем Таня поднимает руку. Столешница. Едва касаясь, ведёт пальцами по гладкой спасительнице. Натыкается на трещину. Похоже, что одна.
– Ниночка, ты можешь немного отодвинуться от меня? Держись рукой за мой фартук и ложись на спину. Ноги не выпрямляй. Хорошо?
Девочка, сильнее зажмурив глаза, делает. Таня не сразу понимает, где её правая рука – всё ещё держится за ножку стола. Затекла. Левой Таня прижимает правую к груди. Ждёт. Потом, прислушиваясь к каждому шороху, Таня подтягивает к себе здоровую ногу. Садится, сгорбившись. Ведёт руками по бедру. До колена нога целая. После – горящая боль и мокрый подол юбки. Пальцы перебирают его. На полу лужа. Кровь? Таня пробует на вкус и боится исследовать дальше. Косынкой она туго перетягивает ногу над коленом. Ткань впивается в кожу. Брызжут слёзы. Таня ещё раз ощупывает столешницу, ведёт рукой по свисающей клеёнке. От непостижимой мысли «что за ней?» прошибает холодный пот, тело дрожит само по себе.
– Ниночка, найди у меня на спине узел и развяжи фартук.
Таня снимает его, кладёт под колено, отгоняет лужу крови как можно дальше от себя, оставляет там фартук и возвращается к дочери.
– Иди ко мне. Я очистила пол. Можно немного двигать руками и ногами. Теперь просто лежим и ждём. Экономим энергию. Стол должен выдержать. На улице почти лето. Мы не замёрзнем. Захочешь пи́сать – писай. Если плакать, то поплачь. Поняла?
Ниночка трогает мать два раза. Таню тошнит, во рту сухо. Она гладит дочь по спине. Затихает: пол дрожит.
– Чувствуешь? Это машины. Приехали краны, экскаваторы, бульдозеры всякие. Сейчас начнут разбирать. Если над нами рухнуло семь этажей, то до нас доберутся не быстро. Но обязательно доберутся. Слышишь? Обязательно.
Дочь дважды задевает мать, у которой теперь кружится не только голова, а будто всё тело летает с бешеной скоростью вокруг самого себя. Таня понимает, что скоро снова отрубится. Язык еле ворочается:
– Знаешь, я решила поспать. Во сне я не буду тратить энергию. Потом я проснусь, и ты поспишь, ладно?
Да.
– Важно спать по очереди. Сейчас почти ничего не слышно. Но скоро будет грохот машин и разбора завалов. Если вдруг наступит затишье или ты почувствуешь, что дрожание ушло, то разбуди меня. Это значит, спасатели отключили всё и устроили несколько минут тишины, чтобы услышать нас. Разбуди меня, и я буду кричать. Это важно. Чтобы они знали, где именно нас искать и что на уровне обломков второго этажа есть живые люди. Понимаешь?
Да.
Боль адская. Карусель ускоряется. Хочется орать, но Таня шепчет:
– Покажи, как будешь будить?
Ниночка щиплет её за шею.
– Потом жми сильнее, – и Таня снова теряет сознание.
* * *
Ниночка прислушивается к её дыханию, к вибрации под своими рёбрами и решается, наконец, открыть глаза. Она отворачивает голову от маминой груди и не понимает, смотрит сейчас или нет. Трогает ресницы. Распахнуты. Прошлым летом в ночном лесу было так же темно.
Заплаканная Ниночка в обнимку с корзинкой сидела на поваленном стволе в центре полянки из приветливого днём мха. Деревья, окружавшие её, слились в сплошную чёрную стену. Над головой шумел ветер, но невозможно было разглядеть верхушки ёлок на фоне неба. Мрак поглотил даже не гаснущие тысячелетиями звёзды. Ниночка, уставшая кричать и бояться, запела в темноту песенку про мамонтёнка. Высокий светлый звук детского голоса отражался от стволов. Испуганной девочке казалось, будто уже не она поёт, а умная лесная колонка, и Ниночка только подпевает. С последним припевом она поставила корзинку на мох, накрыла её бейсболкой, встала на четвереньки и поползла к ёлкам, чтобы подлезть под нижние ветки, свернуться калачиком и уснуть, спрятав лицо в капюшон плаща. Ладошки утопали в мягком мху, джинсы на коленках быстро намокли. Вдруг Ниночка уткнулась во что-то живое.
– Ой, – она отпрянула в сторону, с размаху уселась на какую-то кочку, рукой стукнулась о корзинку.
Дурной запах гнили ударил в нос. Сверху прохрипело старухой:
– Заблудшее дитя, о чём ты поёшь?
– О маме. А вы кто?
Ниночка тщетно силилась разглядеть.
– Я ведьма леса. Стерегу его от напастей. К потеряшкам обычно не подхожу: надо и слабым волкам чем-то питаться. Но твоя песня… Отдай мне свой голосок. Уж больно хочется смягчить свой скрипучий бас. Леший – и тот, чёрт его побери, обходит меня стороной. Поговорить не с кем. Отдай, и я тебя за это награжу: выведу из чащи и не подпущу лютого зверя.
– Навсегда отдать? – выбивала Ниночка дробь зубами.
– Можно и на время. Может, мне не понравится.
– Извините, пожалуйста, – челюсть плохо слушалась Ниночку, – но я не могу пойти с вами. Я вас боюсь. И папа учил: заблудилась – сиди на месте. А ещё…
– Не тараторь. Ну тогда взамен на голос я помогу твоим родичам быстрее тебя отыскать и отведу прочь зверьё.
Между Ниночкой и ведьмой прошелестел ветерок, будто кто-то невидимый пробежал перед самым носом девочки.
– А можете доказать, что вы ведьма? Мне пока не верится, что волки слушаются вас. Я отдам свой голос, а потом… меня съедят.
– Что у тебя в корзинке?
– Брусника.
– Теперь черника.
Ниночка пошарила рядом. Достала из-под бейсболки ягоды.
– Ой, правда, черника, – тёплый сок растекался внутри, согревая. – Вкусная. Хорошо, я согласна отдать вам голос. Но только на время.
– Будет немного щекотно.
Невидимый магнит потянул подбородок Ниночки вверх. Лёгкая волна пробежала по шее от первой пуговки на плаще через губы до кончика носа и исчезла в темноте.
– Я забрала твой голос. Скоро он станет моим. Не волнуйся: через семь месяцев, семь недель и семь дней, как раз к следующему лету я верну его. Даю слово. Колдовское. Теперь ползи под ель. Тебя больше никто не потревожит. Мать с отцом явятся с первыми лучами солнца. Завтра же начинай считать до семи – месяцы, недели, потом дни – и голос вернётся к тебе.
Последние слова звучали уже издалека, гниль улетучилась, ветер примолк, и на Ниночку навалилась лесная тишь. Мёртвое безвременье. Как сейчас под столом.
Минуты тишины у спасателей!
Ниночка щиплет мать за шею. Сильнее. Колотит кулачком в грудь. Но Таня не реагирует. Девочка подтягивается к её уху и начинает громко цокать и чмокать в него губами. Ничего. Кусает маму за руку. От бессилия текут слёзы. Дочь жмётся ухом к груди матери и перестаёт дышать: слабый стук сердца врывается в безнадёжное молчание. Ниночка начинает молиться. Как умеет.
«Боженька, помоги нам выбраться. Сами мы никак не можем. Пусть ангелы и сильные машины помогут спасателям разгребать обломки нашего дома. Скажи им, что мы под столом. На нём белая клеёнка с маками. Пожалуйста, поскорее, – она хочет остановить страшные мысли, но не может, – моя мамочка умирает».
Словно услышав ребёнка, спасатели продолжают работу. Кажется, что с удвоенной силой. Пространство под столом заполняют звуки машин, скрежет бетона, крики людей. Ниночка плачет, обнимает Таню, гладит по голове, спине, бёдрам: «Мамочка, они скоро доберутся до нас. Спасут и отвезут тебя в больницу. Я поеду с тобой. Буду сидеть у кровати. И когда ты очнёшься, то сразу увидишь меня. Как я тогда в лесу первой увидела тебя».
Таня стояла у корзинки, мяла в руках красную бейсболку и крутила головой. Ниночка выползла из-под ёлки и побежала к матери. Та уже кричала во весь голос:
– Нашлась!
Дочь бросилась ей на шею. Таня горячо зашептала в пахнущие хвоей растрёпанные косички:
– Девочка моя, какое счастье! Мы тебя нашли! Прости, что так долго искали. Не убегай, пожалуйста, так далеко.
И Ниночка не убегала. Семь месяцев, семь недель и семь дней она ни на шаг не отходила от матери. Ниночка точно знает – именно столько. Она считала.
Сначала было легко. Месяцы отличались не только погодой и картинкой за окном, но и запахами на кухне. Аромат сентября – тушёные овощи и уксус. Запомнился ещё звон и взрывы банок. Октябрь шипел пончиками в масле, научил отличать бурбонскую ваниль от мексиканской. До конца года – корица, мандарины, живая ёлка. Вслед за каникулами, меняя друг друга, на кухне царствовали рыбный дух или индийские специи. После такого зернистый февраль будто и не пах вовсе. Уплетая блины в марте, Ниночка готовилась считать недели. И тут на помощь пришла психолог, предложив птичек для календаря. Обрадовавшаяся молчунья сразу отсчитала семь недель и семь дней, приклеила попугайчиков и просто ждала.
Сегодня всё утро она подбегала к зеркалу шкафа-купе, проверяла, не вернулся ли голос. Ниночка видела, как напрягается ямка на шее, как толкают воздух мышцы живота, но изо рта в стекло летел лишь воздух. Сейчас он поднимается наверх. К столешнице. Отталкивается от неё и растворяется в… тишине!
Спасатели!
Они остановили машины. Ниночка щиплет мать. Вскакивает на коленки, шлёпает её ладошками по всему телу. Рука попадает во что-то мокрое. Кровь? Мамина?
«Противная ведьма, верни мой голос. Пожалуйста. Не могу я больше без него. Я ничего не вижу, никого не слышу, ещё и говорить не могу. Ну уж нет. Отдавай, старая карга, его обратно. Живо! Считаю до… семи!»
Раз!
Ниночка решает, что надо вылезти из-под стола. Хотя бы головой. Найти какую-нибудь дырку.
Два!
Тянет руку под клеёнку. Оставляя кровавый след, ведёт по мятой стенке холодильника и натыкается на ножку стола.
Три!
Груда ломаных шкафчиков. В коленки впивается что-то острое. Пальцы утыкаются в дверной косяк.
Четыре!
От него до следующей ножки есть пространство.
Пять!
Ниночка протискивается туда головой и плечами. Ложится на спину лицом вверх.
Шесть!
Набирает в лёгкие воздух.
Семь!
Выталкивает его из себя что есть силы.
* * *
Саша стоит на коленях перед начальником группы спасателей:
– Прошу последние пять минут тишины. Там ещё могут быть пустоты, а в них… мои жена и дочь. Если ничего не услышим, то пусть ваши ребята уходят.
– Хорошо. Последние пять минут на сегодня. Народ устал. Семь часов разбирают без перерыва. Надо группами отпускать поспать. Хоть на пару часиков. В общем, через пятнадцать минут отключаем всё, – он посмотрел на часы, – как раз ровно в полночь.
Саша поднимается. За его спиной мужики тащат кусок двери. Световые башни нависают над машинами и сотнями людей в спецодежде и без. Они, как неустанные муравьи, ходят вверх-вниз по хрустящей стеклом горе: наклоняются, поднимают, относят в сторону, закидывают в ковши и кузова, обвязывают балки, цепляют крюки кранов к арматуринам. Добровольцы выстроились в шеренгу у подножия и передают друг другу рамы, доски, гипсокартон. Саша с ними.
Принимает:
– Спасибо, что помогаете.
Отдаёт:
– Спасибо, что помогаете.
Объявляют тишину. Замолкают машины. Застывают люди. Прислушивается к себе груда завалов. Один спасатель наклоняется над обломком стены:
– Нас кто-нибудь слышит? Отзовись!
Саша ползает от щели к щели, замирая и припадая ухом.
Как гром среди ясного неба из бетонной бездны является звонкий голос, переходящий на визг:
– Па-а-па-а!
Автор: Наталья Прыгунова
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.