По расхожей версии во всем были виноваты Англия и Франция, проводившие политику умиротворения гитлеровской Германии и не захотевшие в тот момент объединиться с СССР для отпора агрессору. В Париже отказались привести в действие механизм пакта о взаимопомощи с Москвой, а без этого нельзя было реализовать советско-чехословацкий пакт (оба подписывались в 1935-м году).
Однако и Сталин вел свою игру. Сталин ставил перед собой несколько взаимосвязанных задач. Конечно, он хотел предотвратить экспансию Германии на Восток и договориться с Великобританией и Францией и такими «малыми» странами, как Польша, Чехословакия и Румыния. Тем самым СССР обеспечивалось широкое европейское и мировое признание как великой державы, восстанавливался статус Российской империи, утраченный после 1917 года. Но на случай, если англичане и французы станут увиливать от такого конструктивного взаимодействия (что и произошло), у Сталина оставался запасной вариант – сближение с Германией, с той же целью.
Это явилось одной из причин осторожного и взвешенного подхода Советского Союза в период чехословацкого кризиса лета-осени 1938 года. Москва была готова защищать Прагу, но не любой ценой. Когда выяснилось, что это придется делать в одиночку, советское руководство воздержалось от конфронтации с нацистским рейхом.
Начнем с того, что в случае чехословацко-германского военного конфликта сухопутные силы Красной армии могли прийти на помощь Праге только через территорию Польши или Румынии. Общей границы у двух стран не было, но ни Варшава, ни Бухарест не собирались открывать коридор для советских воинских частей. Там прекрасно сознавали, что последствия такого шага могли стать непредсказуемыми. Отчего было не предположить, что присутствие РККА на польской или румынской земле воспламенит трудящиеся массы и выльется в социально-политические волнения, в свержение «власти буржуазии и помещиков»? Советский Союз длительное время исходил из того, что «мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем», у него имелся богатый опыт подрывной деятельности за рубежом.
Предоставление коридоров для Красной армии могло произойти лишь под давлением Англии и Франции, являвшихся гарантами безопасности Польши. Если бы на это согласилась Варшава, то согласился бы и Бухарест, с учетом существовавшего с 1921 года польско-румынского союза. Но 11 августа Варшава поставила в известность Берлин, что ничего подобного делать не собирается. Принимая во внимание, во-первых, традиционно враждебные отношения с СССР, а во-вторых − ее собственное желание поучаствовать в разделе Чехословакии. Ни Лондон, ни Париж не хотели оказывать давление на поляков, у них были другие планы.
Заметим, что даже если бы румыны и поляки, скажем, в силу какого-либо временного умопомрачения согласились пропустить «красных», то не факт, что в Москве воспользовались бы такой возможностью. Для этого требовалась общая договоренность, скрепленная англичанами и французами. Опция почти невероятная, это в Кремле прекрасно понимали. А в реальности пришлось бы бросить перчатку Германии без серьезной международной поддержки и в итоге противопоставить себя объединенному западному фронту.
Реализация еще более фантастического сценария – с боем прорываться через польскую или румынскую границу – окончательно похоронила бы планы Сталина на признание великодержавного статуса СССР и его лично как одного из самых влиятельных государственных деятелей в мире. Перспектива противопоставить себя крупнейшим европейским державам в компании с маленькой Чехословакией не прельщала. С большой долей вероятности это означало бы большую войну, в которой «один в поле не воин».
Того же опасались чехословаки, надеявшиеся на советскую поддержку, но не рисковавшие заявить о своем желании вслух, чтобы окончательно не рассориться с Парижем и Лондоном. Поэтому просьбы руководства Республики передавались на рабочем уровне, через советского полпреда в Праге Сергея Александровского и чехословацкого посла в Москве Зденека Фирлингера. Они не облекались в официальную форму, столь важную для дипломатии и межгосударственных отношений. 23 сентября 1938 года, выступая на заседании Лиги наций, Литвинов признал, что «чехословацкое правительство не ставило вопроса о нашей помощи независимо от французской, и не только по формальным, но и по практическим соображениям».
За полгода до этого, 16 марта, в интервью американским журналистам он сказал, что Советский Союз в случае нападения на Чехословакию выполнит свои союзнические обязательства перед этим государством. Когда американцы, хорошо зная об отсутствии между двумя странами общей границы, спросили, как СССР может оказать помощь, Литвинов ответил, что «уж какой-нибудь коридор найдется». Каким образом, не уточнялось − ни до, ни после Мюнхена.
Эта цитата часто приводится в подтверждение решимости Советского правительства биться за чехословаков при любых обстоятельствах, что на самом деле не соответствовало действительности. Не будем забывать, что Литвинов говорил в марте, когда надежды на то, что удастся уломать французов, поляков или румын еще окончательно не угасли. А спустя пять-шесть месяцев уже не подлежало сомнению, что на Францию рассчитывать не приходится, и «проложить коридоры» не удастся. Единственный вариант военной поддержки Чехословакии против гитлеровской агрессии, при условии, конечно, соответствующей просьбы Праги, заключался в помощи с воздуха, то есть посредством военной авиации.
Теоретически такое было возможно. Если советские летчики сражались в небе Китая и Испании, то тем более могли это сделать в Чехословакии, географически менее удаленной от СССР. Правда, имелся в нюанс: авиационные поставки в Испанию и Китай не приходилось осуществлять через территорию или воздушное пространство третьей страны, а в случае с Чехословакией, их было необходимо согласовывать с Румынией (о враждебно настроенной Польше речь не могла идти по определению). Впрочем, прецедент имелся. Весной и летом 1938 года через румынское воздушное пространство перегонялись скоростные бомбардировщики СБ-2, которые закупала Прага (было закуплено 60 машин), рассчитывавшая наладить их лицензионное производство на заводах «Шкода».
Идея воздушной помощи со стороны СССР была в Чехословакии весьма популярна. Люди верили в мощь советских ВВС. В кинотеатрах при полных залах шел фильм «Родина зовет», в котором отпор агрессору давали «сталинские соколы». Возникало ощущение, что стоит лишь разместить на чехословацких аэродромах советские бомбардировщики и истребители, как Германия откажется от своих агрессивных планов. Александровский докладывал в центр об огромных надеждах в обществе на то, «что СССР будет защищать Чехословакию, и «при малейшей попытке напасть на Чехословакию Германия будет уничтожена Красной армией и ее авиацией».
Дело было за малым: оборудовать аэродромы, обеспечить их прикрытие средствами ПВО, наладить работу инженерно-технических служб. Чехословаки готовы были спешно заняться этим, а вот Москва... формально соглашалась, а на практике тормозила процесс.
В конце августа в советской столице находился командующий чехословацкими военно-воздушными силами генерал Ярослав Файфр. В советском академическом издании «История Второй мировой войны» утверждалось, что совместно с советским военным руководством Файфр разработал стратегический план, предполагавший направление в Чехословакию 700 истребителей. И далее: «Свое обязательство Советское правительство готово было реализовать независимо от позиции Франции, но чехословацкие власти под влиянием своих западных союзников помощь СССР не приняли».
Другая картина вырисовывается из шифрпереписки Александровского, который подробно беседовал с Файфром после его возвращения в Прагу. Чех был озадачен и расстроен тем приемом, который ему оказали в Москве. Процитируем телеграмму полпредства, пришедшую в Москву 13 сентября:
«Приходил начальник военной авиации генерал Файфр. Рассказывая о своем пребывании в Москве, он очень осторожно, но достаточно определенно выражал неудовлетворенность результатом, поскольку имел возможность говорить о своих планах, но не получил никакого ответа с советской стороны. Он выражал непонимание того, почему нельзя делать практических шагов для подготовки сотрудничества авиаций, если даже политически этот вопрос не решен. В его представлении в худшем случае работы, которые проводились бы для этой цели, остались бы в пользу каждой авиации, если уж практически не будет достигнуто соглашение. Он отказывался понимать, почему такая “чехословацкая практика” должна зависеть от предварительных общих заявлений Франции. Францию нужно заставить сесть с нами за стол и говорить, но тем временем можно подготовлять аэродромы и другие практические вещи. Еще большее неудовольствие существует у начальника артиллерии генерала Нетика. Тот прямо жалуется, что его держали на даче, поили водкой, но ничего не показывали и ничего не сказали. Аналогичные жалобы вслед за Нетиком высказывал торгпреду Гендину директор шкодовских заводов Громадко, настроение которого также значительно понизилось. Файфр выдвигает предложение, чтобы в Прагу приехало то лицо, которое в Москве намечается командующим советскими силами в Чехословакии и изучило вопросы на месте. Если правительства “не дождутся единогласия и тройного сотрудничества”, то такое лицо может вернуться и никакого обязательства для СССР не проистечет. Думаю, что это последняя личная инициатива Файфра, который несколько нервничает».
Александровский писал четко и прямо, хотя, возможно, другой полпред на его месте поостерегся бы сообщать центру то, что там однозначно придется не по вкусу. Но полпред душой болел за советско-чехословацкое сотрудничество и переживал при мысли о том, что в Москве настроены не столь решительно. Последняя фраза, внешне спокойная и взвешенная (о том, что Файфр «несколько нервничает», и это его «последняя инициатива»), должна была донести до советских руководителей всю степень эмоционального напряжения, которое испытывали чехословаки. Конечно, они побаивались идти наперекор Лондону и Парижу. Чтобы пойти на такой риск, требовались твердые гарантии со стороны Москвы, которых та никак не давала.
В начале сентября Файфр и другие представители чехословацкого военного командования не раз передавали через Александровского просьбу о направлении в Прагу «командующего советскими силами в Чехословакии с его штабом» или «советскую военную миссию во главе с генералом». Другими словами, речь шла о прибытии высокопоставленного офицера, который взялся бы за проведение оборонных мероприятий. Москва не решилась на подобный шаг.
Сюжет с миссией Файфра и других чехословацких военных, побывавших в Москве, затрагивал Фирлингер в беседах с первым заместителем наркома иностранных дел Потемкиным 9 и 19 сентября. Посол не скрывал, что у гостей из Праги остался крайне неприятный осадок от визита, причем не только в связи с отсутствием конкретных результатов.
Из отчета заместителя наркома иностранных дел Владимира Потемкина о беседе с Фирлингером 9 сентября 1938 г.:
«…Фирлингер явился ко мне сегодня, чтобы в порядке неофициальном пожаловаться на прием, оказанный у нас военным специалистам, прибывшим в последнее время в СССР из Чехословакии с особыми поручениями.
Фирлингер ссылался на следующие факты:
1. Генералы Шара и Нетик, якобы, были весьма сухо приняты т. Шапошниковым (Б.М.Шапошников, начальник Генштаба РККА – авт.). При отъезде их из Москвы вместе с представителем "Шкоды" Громадко их личные вещи подверглись на московском аэродроме самому тщательному досмотру. Обыскивались карманы запасного обмундирования, находившегося в их чемоданах. Прочитывалась их семейная переписка. Отправление самолета было задержано почти на полчаса, вследствие того, что у Громадко оказалось 2000 долларов, необходимых ему для оплаты специального самолета, ожидавшего его в Амстердаме. Фирлингер утверждает, что по прибытию в Москву Громадко намеревался было заявить на таможне о наличии у него этих денег, однако, встречавшие его товарищи из НКО (т. е. наркомата обороны – авт.) посоветовали ему не задерживаться из-за этой формальности.
2. Чехословацкие офицеры-артиллеристы, прибывшие в СССР через Румынию с орудиями и снарядами, упакованными с особыми предосторожностями и находившимися под пломбами, по приезде в Ленинград были поселены в условиях строгой изоляции, под наблюдением многочисленной охраны. Груз, который они сопровождали, был взят от них и отправлен куда-то отдельно. Когда затем они прибыли на полигон, ими было установлено, что с орудий и снарядов сняты пломбы, и что секретнейшие детали были уже сфотографированы.
3. Начальник ВВС Чехословакии Файфр, прибывший в СССР в экстренном порядке для обсуждения некоторых практических вопросов, уехал обратно, якобы, разочарованным. По заявлению Фирлингера разговор Файфра с т. Шапошниковым носил формальный характер и не дал ничего конкретного.
Фирлингер утверждает, что приведенные им факты истолкованы в Праге как доказательство нашего нежелания оказать Чехословакии какую бы то ни было практическую поддержку в переживаемый ею критический момент.
Я выразил удивление по поводу того, что Фирлингер с таким опозданием сообщает нам вышеприведенные факты. Я добавил, что ответ, данный нами на официальный запрос французского правительства о возможностях помощи Чехословакии со стороны СССР, совершенно достаточен для того, чтобы рассеять клевету относительно позиции СССР в чехословацком вопросе…».
Из отчета о беседе 19 сентября:
«…Фирлингер просил у меня позволения поставить мне не политический, а, как он выразился, "технический вопрос". Генерал Файфр, имевший в Москве беседу с т.т. Шапошниковым и Локтионовым (А.Д.Локтионов, командующий ВВС РККА – авт.), просит посла осведомиться − предприняты ли какие-нибудь практические меры для обеспечения эвентуального перелета советских воздушных сил между известным пунктом в СССР и таким же пунктом в Чехословакии?
Я ответил Фирлингеру, что лишен возможности ответить на его вопрос. Содержание разговоров генерала Файфра с представителями нашего Генштаба мне неизвестны…».
