Родители уехали в пятницу вечером.
Бабка в соседнем селе — сердце, срочно. Мы с братом остались сторожить дом. Я — двадцать пять, Серёга — двадцать. Взрослые люди. Справимся.
— Утром вернёмся, — сказал отец в дверях. — Ничего не случится за одну ночь.
Случилось.
Лето выдалось тяжёлым.
Дед Матвей — инфаркт в июне, прямо на огороде. Нашли через два часа. Тётка Зина — рак, сгорела за два месяца, умерла в августе, в ссоре с дочерью — два года не разговаривали из-за наследства. Пашка Сорокин — двадцать три года, мотоцикл, сентябрь. Три смерти за одно лето. Деревня маленькая — все знали всех.
Я думал об этом иногда. Тяжёлое лето. Потом переставал думать.
В десять вечера позвонила соседка Клавдия.
Голос трясся.
— Мальчики. У меня в сенях кто-то ходит. Я одна. Приходите.
— Опишите, — сказал я. — Что слышите.
— Шаги. Тяжёлые, шаркающие. Как Матвей ходил под конец — у него нога не сгибалась. — Пауза. — Мальчики. Матвей умер в июне.
Мы пошли.
По дороге я увидел первого.
Посреди улицы — силуэт. Я посветил фонариком.
Тётка Зина.
Стояла лицом к дому напротив — дому своей дочери. В окне горел свет. Зина не двигалась. Просто стояла и смотрела на это окно.
Серёга схватил меня за рукав.
— Это же—
— Вижу. Идём.
Я не стал светить фонариком долго. Убрал луч и пошёл дальше.
Но успел заметить одно.
Трава под её ногами — примята. Она стоит с весом. Не прозрачная. Не туман.
Стоит.
У Клавдии в сенях было тихо когда мы вошли.
Она сидела на кухне, руки сложены, смотрела в стол.
— Ушёл, — сказала она. — Как вы позвонили — сразу затихло.
— Клавдия, — сказал я. — У вас с Матвеем было что-то незакрытое. Долг. Обида. Несказанное.
Она не удивилась вопросу.
— Он мне должен был. Немного. Просил весной — до пенсии. Не успел отдать.
— Он не забыл.
— Я-то забыла.
— Он — нет.
Я подумал секунду. Потом сказал:
— Встаньте у окна. Скажите вслух что прощаете.
Клавдия посмотрела на меня долго. Потом встала. Подошла к окну. Тёмный двор за стеклом.
— Матвей, — сказала она. — Долг прощаю. Ничего не должен. Иди.
Тишина.
Потом из сеней — шаги. Медленные, шаркающие. К двери. Дверь не открылась — но шаги дошли до неё и затихли.
Клавдия стояла у окна и молчала.
— Ушёл, — сказала она наконец. Просто факт. — Я чувствую — ушёл.
Серёга шёл рядом молча.
Потом сказал:
— Ты понял что происходит.
— Они пришли закрыть долги. Каждый к тому кому должен. Или у кого обида.
— Это деревенское поверье.
— Это происходит.
Он помолчал.
— Что делать с Зиной. У неё с дочерью ссора.
— Дочь должна выйти и сказать.
— Она не выйдет. Видел как она в окно смотрела — шторы задёрнула.
— Тогда через окно. Главное сказать вслух.
Серёга свернул к дому дочери Зины. Я остался ждать на улице — у края фонарного света.
Зина стояла там же. Метрах в пятнадцати от меня. Не двигалась. Смотрела на окно.
Я старался не смотреть на неё.
Смотрел.
Не мог не смотреть.
Она была настоящей. Не размытой, не прозрачной. Тётка Зина в тёмном платке, худая, высокая. Такой я её помнил живой.
Через пять минут вернулся Серёга.
— Дочь сказала. Прости меня мама. Я была не права. Иди спокойно.
Я посветил туда где стояла Зина.
Никого.
Только примятая трава.
К Нине ехали на велосипедах — далеко, другой конец деревни.
Пашка Сорокин стоял у её калитки. Молодой — двадцать три года, я его помнил живым, мы иногда пересекались. Стоял и смотрел на окно.
Я слез с велосипеда. Подошёл к калитке. Встал рядом с Пашкой.
Близко. Полметра.
Холод от него шёл — не ветер, именно от него. Локализованный, чёткий. Как от открытой морозильной камеры.
— Паш, — сказал я тихо. — Нина сейчас скажет.
Он не повернулся. Смотрел на окно.
Я кивнул Нине через стекло.
Она открыла форточку. Голос дрожал.
— Паша. Слышишь меня? Деньги не нужны. Прощаю. Всё хорошо.
Пашка стоял секунду. Две.
Потом медленно повернул голову.
Посмотрел на меня.
Я не отвёл взгляд. Смотрел в ответ.
Лицо его — нормальное. Знакомое. Только глаза — пустые. Не злые, не добрые. Просто — нет там никого.
Он повернулся. Пошёл по улице в темноту.
Я стоял и смотрел пока не исчез.
Домой вернулись в два ночи.
Сели на кухне. Серёга налил воды. Молчали.
— Трое, — сказал Серёга наконец. — Матвей. Зина. Пашка. Все трое закрыли.
— Да.
— К нам никто не приходил.
Я поднял взгляд.
— Бабка умерла сегодня, — сказал Серёга. — Должна была попрощаться с нами. Мы же её любили. Она нас. Почему не пришла.
Я не ответил. Потому что не знал.
Телефон зазвонил.
Отец.
— Сынок. — Голос странный. — Мама жива. Соседка перепутала — у бабки обморок был, не сердце. Напугали всех. Мы едем домой.
— Жива, — повторил я.
— Жива. Едем. Вы как там?
— Нормально.
Положил трубку.
Посмотрел на Серёгу.
Он уже всё понял.
— Бабка жива, — сказал он.
— Да.
— Значит тот кто мог прийти к нам — не бабка. Бабка жива.
— Да.
Мы сидели и смотрели друг на друга.
Матвей. Зина. Пашка.
Трое умерших этим летом. Трое пришли. Трое ушли.
Больше некому.
Стук в дверь.
Три удара. Негромкие. Ровные.
Серёга побелел.
— Кто это, — прошептал он.
Я встал. Голова работала быстро.
Трое умерших. Но откуда я знал что трое. Я знал только тех о ком говорили. О ком рассказывали соседи. О ком я слышал.
А если был четвёртый. Тот о ком не говорили.
Тот кто умер тихо. Один. Без свидетелей.
Тот кому никто не успел сказать нужных слов.
— Открывай, — сказал я.
— Что.
— Надо открыть. Надо узнать кто. Иначе будет стоять всю ночь.
— А если это—
— Серёга. Открывай.
Он встал. Подошёл к двери. Взялся за ручку. Посмотрел на меня.
Я кивнул.
Он открыл.
На пороге стоял наш отец.
Мокрый. Бледный. Смотрел на нас пустыми глазами.
За его спиной — темнота. Машины нет. Никаких фар.
— Папа, — сказал Серёга. — Ты же только что звонил. Ты же едешь.
Отец молчал.
Смотрел на нас.
Потом медленно опустил взгляд — на свои руки.
Поднял.
— Мальчики, — сказал он тихо. — Я не доехал.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#мистика #хоррор #страшныеистории #деревня