Нелли задула свечи не с первого раза. Сорок штук на торте, плюс одна на удачу, и лёгкие не справились. Гости засмеялись, кто-то хлопнул в ладоши, Геннадий подхватил нож и начал резать, не дожидаясь.
Она смотрела, как он режет. Ровно, чуть наклонив голову. Рубашка в мелкую клетку, рукава закатаны до локтей. Красивые руки. Она всегда это знала и всегда замечала.
– Именинница, тебе первый кусок!
Он положил ей на тарелку самый большой. С розочкой из крема. Нелли улыбнулась, потому что так полагалось.
Гости сидели тесно: двенадцать человек в комнате, рассчитанной на восемь. Стулья притащили из кухни, один табурет шатался, и Лёша, муж Тамары, подложил под ножку сложенную газету. Пахло салатом оливье, горячим хлебом и чем-то цитрусовым от свечей, которые Нелли купила накануне в «Фикс Прайсе». Три штуки за сто двадцать рублей, мандариновые.
Тамара сидела рядом и ела мало. Это было видно, потому что обычно она ела за двоих и не стеснялась. А тут ковыряла вилкой селёдку под шубой, перекладывала кусочки с места на место.
Нелли это заметила. И отложила.
Они дружили с девятого класса. Тамара была из тех подруг, которые звонят в час ночи и говорят: «Я тут подумала». И дальше два часа разговора, от которого наутро болит ухо, но на душе легче.
У Тамары были светлые, почти белые брови и привычка щуриться на солнце так, будто она злится. Рост метр пятьдесят восемь, и она всегда носила каблуки, даже на дачу. Нелли не раз видела, как она в босоножках на танкетке полет грядку.
– Зачем тебе каблуки на огороде?
– А зачем тебе логика в моей жизни?
Так они разговаривали. Коротко, без обид, с полуслова.
Но в тот вечер Тамара молчала. Сидела, улыбалась, когда кто-то произносил тост, поднимала бокал. И молчала.
Геннадий разливал вино. Красное, сухое, которое он покупал в «Перекрёстке» по акции и называл «наше домашнее». Нелли пила мало, полбокала за весь вечер. Ей хватало.
Он был хорошим хозяином стола. Подливал, подкладывал, шутил ровно столько, сколько нужно. Не перетягивал внимание, но и не терялся. Пятнадцать лет вместе, и она до сих пор не могла сказать, когда именно он научился вот так. В начале их брака он был тихим, почти незаметным. Сидел в углу и ел.
Теперь он стоял во главе стола, и его слушали.
Нелли смотрела на него и думала: «Странно, что мне сорок. Странно, что ему сорок два. Странно, что мы здесь».
Мысль была не грустная. Просто мысль.
Тамара подошла к ней в коридоре около десяти вечера. Нелли шла в ванную, подправить тушь. Зеркало в коридоре было маленькое, круглое, с трещиной в правом углу. Она видела в нём только один глаз и часть щеки.
– Нелли.
Тамара стояла за спиной. Голос был тихий, не её обычный. Обычно Тамара говорила громко, чётко, будто диктовала телеграмму.
– Что?
– Мне надо тебе сказать кое-что.
Нелли повернулась. Тамара стояла, прислонившись к стене, и смотрела на свои руки. Пальцы теребили край кофты. Серой кофты с перламутровыми пуговицами, которую Нелли видела на ней уже лет пять.
– Говори.
– Не здесь. Пойдём.
Они вышли на лестничную площадку. Лампочка горела тускло, пахло сигаретным дымом от соседей снизу и чем-то кислым, может быть, от мусоропровода. Бетонный пол был холодным, и Нелли почувствовала это даже через тапки.
Тамара закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок.
– Нелли, я не знаю, как это сказать.
– Просто скажи.
Тамара посмотрела ей в глаза. И Нелли поняла, что сейчас услышит что-то, после чего вечер изменится. Не потому что угадала. А потому что у Тамары дрожала нижняя губа. Тамара никогда не дрожала.
– Гена. Он встречается с Алиной. Уже полгода.
Три предложения. Четырнадцать слов. Нелли стояла и слушала, как за дверью кто-то смеётся, и звук был похож на звон стекла.
Алина. Алина Ковальчук. Коллега Геннадия из отдела закупок. Была у них дома на Новый год, сидела в углу дивана, пила шампанское и смеялась слишком громко. Нелли тогда подумала: «Неуверенная девочка, хочет понравиться». И больше не думала.
– Откуда ты знаешь?
– Лёша видел их. В торговом центре, в «Мега Химки». Они шли за руку. Лёша не стал подходить, но сфотографировал. Я долго думала, говорить тебе или нет.
Тамара достала телефон. Экран был треснутый, в защитном стекле с пузырями. Она нашла фотографию и протянула.
Нелли взяла телефон. На экране был Геннадий. Его клетчатая куртка, его походка, чуть развёрнутые наружу носки ботинок. И рядом женщина. Невысокая, в бежевом пуховике, тёмные волосы до плеч. Они шли рядом, и его рука лежала на её спине. Не на плече. На спине, чуть ниже лопаток. Так он клал руку на спину Нелли, когда они только начали встречаться.
Она вернула телефон.
– Когда это было?
– Три недели назад.
Нелли прислонилась к стене. Штукатурка была шершавой и холодной. Она чувствовала каждую неровность через ткань платья. Зелёное платье, которое она купила специально к юбилею в «Вайлдберриз» за три тысячи четыреста. Долго выбирала. Хотела, чтобы Геннадий сказал, что красиво.
Он сказал. Утром, когда она примерила. Сказал: «Хорошо сидит». Не «ты красивая». Не «тебе идёт». «Хорошо сидит». Как про стул.
– Ты в порядке?
– Да.
Нелли не была в порядке. Но слово вылетело раньше, чем она успела подумать. Автоматически, как «спасибо» кассиру.
Она вернулась за стол. Торт был наполовину съеден. Геннадий разговаривал с Виктором, мужем Светы, про рыбалку. Они каждый год собирались на Рыбинское водохранилище и каждый год ездили не дальше Истры.
– Ты в этом году едешь? Серьёзно, там судак...
– Судак был в прошлом году. В этом году там одна плотва.
Нелли села. Взяла бокал с недопитым вином и сделала глоток. Вино было кислым, вяжущим, и она подумала, что раньше не замечала этого привкуса. Зубы свело.
Света наклонилась к ней:
– Тебе подложить салат?
– Нет, спасибо.
– Ты бледная что-то.
– Устала. Готовила весь день.
Света кивнула и отвернулась. Нелли сидела и смотрела на скатерть. Белая, с вышитыми ромашками по краю. Мамина скатерть, привезённая из Тулы двадцать лет назад. Нелли стирала её вручную перед каждым праздником, потому что в машинке ромашки линяли.
Двадцать лет. Скатерть пережила два переезда, рождение сына, ремонт, смерть мамы. И вот теперь на ней стоят тарелки с остатками оливье, и где-то под этим столом лежит мир, который десять минут назад был целым.
Геннадий засмеялся чему-то. Нелли повернула голову. Он запрокинул голову, показал зубы, потёр переносицу. Привычка с молодости: когда смеялся, всегда тёр переносицу, будто чесалось. Она любила этот жест. Любила?
Она не знала, какое время использовать. Любила. Любит. Любила.
Слово менялось в голове, как будто кто-то крутил калейдоскоп.
Гости разошлись к полуночи. Нелли мыла посуду. Горячая вода текла по рукам, и она держала тарелку дольше, чем нужно, просто чтобы чувствовать тепло. Губка пахла лимоном. Остатки еды уплывали в слив, и она смотрела, как кружится маленький водоворот.
Геннадий вынес мусор и вернулся. Снял рубашку, бросил на стул. Под рубашкой была белая майка, слегка растянутая на животе. Ему сорок два, и живот появился года три назад, но он не замечал, а она не говорила.
– Хороший вечер получился.
– Да.
– Устала?
– Немного.
Он подошёл сзади и положил руку ей на плечо. Она не дёрнулась. Не отстранилась. Просто продолжила мыть тарелку, которая уже была чистой.
– Ложись, я домою.
– Я сама.
Он убрал руку. Пошёл в комнату. Она слышала, как скрипнула кровать, как он переключает каналы, как бормочет телевизор. Обычные звуки обычного вечера.
Но вечер не был обычным.
Нелли поставила последнюю тарелку в сушилку. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было влажное, его давно следовало заменить, но она всё откладывала. Повесила обратно на крючок.
Села на табуретку у окна. За окном двор, фонарь, качели. Качели скрипели на ветру, хотя ветра почти не было. Или ей казалось.
Она достала телефон и открыла контакт Геннадия. Фото на аватарке: он на даче, в панамке, с шашлыком. Прошлое лето. Они тогда поругались из-за забора, который он обещал починить и не починил. Нелли три дня не разговаривала с ним, потом забыла, из-за чего злилась.
Теперь она вспомнила. Не из-за забора.
Она пролистала их переписку. Последнее сообщение от него: «Купи хлеб». Её ответ: «Ок». Дата: сегодня, 14:32. За четыре часа до того, как Тамара сказала ей на лестничной площадке четырнадцать слов.
Нелли закрыла телефон. Положила экраном вниз на стол. Стол был липкий, она не успела протереть.
Встала. Подошла к холодильнику. Открыла. На верхней полке стоял торт, оставшаяся треть. Крем подтаял, розочки сплющились. Она взяла кусок рукой, без тарелки, без вилки. Откусила. Бисквит был сухой, крем слишком сладкий. Она жевала медленно и думала: полгода. Сто восемьдесят дней, плюс-минус. Всю зиму. Всю весну. Он приходил домой, ел её борщ, спал в её постели и ездил в «Мега Химки» с Алиной Ковальчук из отдела закупок.
Она доела кусок. Вымыла руки. Закрыла холодильник.
Первый день после юбилея был субботой. Нелли проснулась в семь, хотя будильник не ставила. Геннадий спал на боку, отвернувшись к стене. Одеяло сползло, и она видела его лопатку. На лопатке была родинка, которую она когда-то целовала.
Она встала. Тихо, чтобы не разбудить. Прошла на кухню. Поставила чайник. Пока вода закипала, открыла ноутбук и набрала в поисковике: «как подать на расторжение брака в Москве».
Страницы загружались медленно, интернет по утрам всегда тормозил. Нелли читала, и буквы прыгали перед глазами, потому что она не надела очки. Минус два, оба глаза. Очки лежали на тумбочке в спальне, но возвращаться она не хотела.
Заявление в ЗАГС, если нет детей до восемнадцати. У них Артём, ему тринадцать. Видимо через суд. Мировой судья, если нет спора об имуществе. Квартира записана на неё, досталась от мамы. Машина на него. Дача на его мать, Валентину Сергеевну, которая приезжала раз в год и всякий раз говорила: «Нелличка, ты располнела».
Нелли закрыла ноутбук. Чайник кипел. Она налила кипяток в кружку, бросила пакетик. Чай был «Гринфилд», зелёный, с жасмином. Она не любила зелёный чай. Его любил Геннадий. Она покупала его пятнадцать лет, потому что он стоял в списке покупок. И ни разу не вычеркнула.
Она вычеркнула.
Взяла карандаш, который лежал у холодильника рядом с блокнотом для списков, и провела линию через слово «чай зел.». Карандаш был тупой, грифель процарапал бумагу.
Такое маленькое действие. Такое огромное.
Артём вышел к завтраку в одиннадцать. Тринадцать лет, метр шестьдесят семь, и ноги росли быстрее, чем он успевал к ним привыкнуть. Он врезался в дверной косяк, потёр плечо и сел за стол.
– Мам, а блины есть?
– Есть. В холодильнике. Разогрей.
Он открыл холодильник, увидел торт, отломил кусок рукой.
– Артём, тарелку возьми.
– Мам.
– Тарелку.
Он вздохнул, достал тарелку, положил кусок. Сел жевать. Нелли смотрела на него и думала, что у него отцовские уши. Оттопыренные, чуть асимметричные. И привычка жевать с открытым ртом, от которой она пыталась его отучить с пяти лет.
– Мам, ты чего?
– Ничего.
– Ты смотришь на меня, как будто я что-то натворил.
– Нет. Ешь.
Он пожал слегка плечами и вернулся к торту. Нелли отвернулась к окну. Во дворе дети играли в мяч. Красный мяч, яркий, как помидор. Он подпрыгивал на асфальте и всегда приземлялся в другое место.
Геннадий проснулся в двенадцать. Вышел в трусах и майке, зевнул, почесал живот.
– Доброе утро.
– Добрый день.
Он не заметил поправки. Налил себе чай, зелёный, с жасмином. Из той пачки, которая ещё не кончилась. Сел за стол, взял телефон.
Нелли наблюдала. Он листал ленту, улыбался чему-то. Палец скользил по экрану. Она вспомнила фотографию: его рука на спине Алины. Тот же палец. Те же руки.
Она встала и ушла в ванную. Закрыла дверь на щеколду. Включила воду. И простояла под душем двадцать минут, пока горячая вода не кончилась.
Вечером позвонила Тамара.
– Как ты?
– Нормально.
– Нелли, не ври мне.
– Я не вру. Я нормально.
Пауза. Нелли слышала, как Тамара дышит в трубку. Тяжело, с присвистом. У неё астма с детства, и в сырую погоду это слышно.
– Ты ему сказала?
– Нет.
– Будешь?
– Не знаю.
– Нелли, если надо, я приеду.
– Не надо. Я разберусь.
Она положила трубку. Геннадий сидел в комнате, смотрел футбол. Артём был у себя, в наушниках, и басы глухо пульсировали сквозь стену, как еще одно сердцебиение квартиры.
Нелли достала блокнот. Тот самый, со списком покупок. Перевернула на чистую страницу и начала писать. Не список. Хронологию.
Январь. Вечеринка для сотрудников у Геннадия. Он вернулся поздно, от него пахло незнакомыми духами. Она спросила. Он сказал: «Коллега обняла, поздравляла». Она поверила.
Февраль. Он начал задерживаться по четвергам. Сказал, что ввели новую документацию. Она не проверяла.
Март. Восьмое марта. Он подарил ей духи. «Шанель», которые она не просила и не хотела. Дорогие. Непохожие на него. Она тогда подумала: «Старается». Не подумала: «Откупается».
Апрель. Он стал ставить телефон на беззвучный. Раньше не ставил.
Май. Её день рождения приближался, и он спросил, что она хочет. Она сказала: «Ничего». И впервые за пятнадцать лет это была правда.
Нелли перечитала написанное. Почерк был мелкий, торопливый, буквы наезжали друг на друга. Она закрыла блокнот и убрала его в ящик стола, под стопку квитанций за воду.
Воскресенье. Второй день.
Нелли стирала. Закинула вещи в машинку, нажала кнопку, села рядом на корточки и смотрела, как бельё крутится за стеклом. Рубашка Геннадия, клетчатая, та самая. Артёмова футболка с надписью «NASA». Её полотенце. Всё вместе, в одном барабане, при шестидесяти градусах.
Раньше она стирала его рубашки отдельно, на деликатном режиме. Потому что он просил. Потому что ткань садилась.
Сегодня она засунула всё в одну кучу.
Геннадий уехал на дачу проверить трубы. Так сказал. Нелли не стала спрашивать, какие трубы в мае на даче, которая принадлежит его матери и куда он обычно ездит только в июле.
Она позвонила Тамаре.
– Тома, мне нужна фамилия твоего юриста.
– Какого юриста?
– Который вёл твое расторжение брака с первым мужем.
– Нелли...
– Фамилию, Тома.
Тамара продиктовала. Колесников Игорь Андреевич, кабинет на Новослободской, третий этаж. Нелли записала на салфетке, потому что блокнот был в ящике под квитанциями, а вставать не хотелось.
– Ты уверена?
– Нет. Но я позвоню ему завтра.
– Хочешь, я поеду с тобой?
– Нет. Это я должна сама.
Она положила трубку. Машинка гудела. За окном накрапывал дождь, мелкий, ленивый, и капли ползли по стеклу кривыми дорожками.
Артём вышел из комнаты.
– Мам, можно я к Диме?
– Иди.
– Ты точно нормально?
– Точно.
Он посмотрел на неё. Внимательно, не по-детски. Потом надел кроссовки и ушёл. Дверь хлопнула. Нелли осталась одна.
Она открыла шкаф. Верхняя полка, за коробкой с новогодними игрушками. Там лежала папка с документами. Свидетельство о браке, свидетельство о рождении Артёма, её паспорт, его паспорт, копия. Она достала свидетельство о браке.
Белая бумага, гербовая печать, дата: 4 сентября. Пятнадцать лет назад. Ей было двадцать пять, ему двадцать семь. На фотографии в паспорте она тогда была с чёлкой, и Геннадий сказал: «Тебе идёт». Не «хорошо сидит». «Тебе идёт».
Она положила свидетельство обратно. Но папку не убрала. Оставила на столе.
Вечером Геннадий вернулся с дачи. Привёз банку огурцов, прошлогодних, от Валентины Сергеевны. Поставил на стол.
– Мать передала. Говорит, последняя партия, больше не закатывает, спина не позволяет.
– Спасибо.
Он посмотрел на неё. Потом на папку с документами на столе.
– Это что?
– Документы.
– Какие?
– Наши.
Он не стал спрашивать дальше. Взял банку с огурцами, убрал в холодильник. Достал пиво. Сел за стол.
– Нелли, у тебя всё в порядке?
– Да.
– Ты какая-то не такая.
– Какая?
– Тихая.
Она чуть не рассмеялась. Тихая. Она была тихой пятнадцать лет. Тихо стирала его рубашки. Тихо покупала его чай. Тихо ждала, пока он вернётся с корпоративов. Тихо верила, что духи коллеги не значат ничего.
– Я устала, Гена.
– Ложись раньше.
– Я не про сон.
Он поднял голову. Пиво стояло перед ним, запотевшая бутылка, и капля медленно сползала по стеклу. Он держал бутылку за горлышко и смотрел на неё. Так смотрят, когда не понимают, но чувствуют, что нужно понять.
– В каком смысле?
Нелли помолчала. Она стояла у плиты, и конфорка была выключена, но она всё равно держала руку над ней, как будто грелась. Привычка из детства: мама всегда стояла у плиты, и плита была тёплой, даже когда не готовили.
– Ни в каком. Забудь.
Она ушла в ванную. Он остался с пивом и банкой огурцов на столе.
Ночью Нелли не спала. Лежала на боку и слушала, как Геннадий дышит. Ровно, глубоко, с лёгким присвистом на выдохе. Пятнадцать лет она засыпала под этот звук. Он был как белый шум, как тиканье часов. Часть квартиры.
Она думала о том, что расторжение брака это не один день. Это месяцы. Суд, документы, разговор с Артёмом. Артём, который ест торт руками и врезается в дверные косяки. Которому тринадцать и который не виноват ни в чём.
Она думала о том, что можно не разводиться. Можно сделать вид, что Тамара ничего не говорила. Можно убрать папку обратно за коробку с новогодними игрушками и жить дальше. Стирать рубашки на деликатном режиме. Покупать зелёный чай.
Можно.
Но блокнот в ящике стола. И хронология с января по май. И запах чужих духов в январе, который она списала на объятия коллеги. И телефон на беззвучном с апреля. И «Шанель» на восьмое марта, купленный не для неё, а для того, чтобы закрыть дыру в совести.
Она лежала и смотрела на потолок. На потолке было пятно от протечки, они заделали его в прошлом году, но контур остался. Похоже на Крым. Геннадий однажды сказал: «Смотри, Крым». И они оба засмеялись. Это было хорошее воспоминание.
Хорошие воспоминания не отменяют плохих решений.
Нелли повернулась на другой бок. Закрыла глаза. За стеной Артём кашлянул во сне.
Понедельник. Третий день.
Нелли проснулась в шесть. Приняла душ. Надела серые брюки, белую рубашку, пиджак. Как на работу. Она работала бухгалтером в строительной фирме, и в этой одежде чувствовала себя собранной, как цифры в столбце.
Геннадий ещё спал. Артём ушёл в школу рано, у него была контрольная по алгебре. Она слышала, как хлопнула дверь в семь пятнадцать.
Нелли достала папку. Паспорт. Свидетельство о браке. Свидетельство о рождении Артёма. Сложила в сумку. Туда же блокнот с хронологией и салфетку с номером юриста.
Вышла из квартиры. Лифт не работал, и она спустилась пешком с девятого этажа. Сто сорок четыре ступеньки. Она считала. Не специально, само считалось.
На улице было прохладно. Май, но ветер с востока, и Нелли пожалела, что не взяла шарф. Она дошла до остановки, села в автобус, доехала до метро. В метро было душно, пахло резиной и чьим-то кофе из термоса.
В вагоне она стояла, держась за поручень. Рядом женщина читала книгу. Обложка: «Как любить себя за 30 дней». Нелли отвернулась.
Она вышла на «Новослободской». Поднялась по эскалатору. Нашла дом, третий этаж, кабинет Колесникова Игоря Андреевича.
Дверь была обшита коричневым дерматином. Табличка: «Помощь юриста». Она постучала.
– Открыто!
Кабинет был маленький. Стол, два стула, шкаф с папками. На подоконнике кактус в горшке, живой, не такой что стоял у неё на кухне и засох в марте. Она не выбросила засохший кактус. Он до сих пор стоял на подоконнике, сморщенный и серый.
Колесников был невысокий, лысеющий, в очках с толстой оправой. Лет пятьдесят. Он смотрел поверх очков, как учитель.
– Присаживайтесь. Чем могу помочь?
– Я хочу подать на расторжение брака.
Он кивнул. Без удивления, без сочувствия. Как будто ему это говорили каждый день. Скорее всего, так и было.
– Дети есть?
– Сын. Тринадцать лет.
– Через мировой суд, если нет спора об имуществе. Или через районный, если есть.
– Квартира моя. Досталась от мамы. Машина его.
– Совместно нажитое?
– Дачу записали на свекровь.
Он записал что-то в блокнот. Нелли сидела ровно, руки на коленях. Пальцы не дрожали. Она удивилась этому. Думала, будут дрожать.
– Причина?
– Измена.
– Доказательства?
– Фотография. И свидетель.
– Фотография где?
– На телефоне подруги.
– Попросите переслать. И напишите объяснительную в свободной форме: когда узнали, от кого, какие обстоятельства.
Он говорил спокойно, деловито, как будто речь шла о водопроводе. Нелли это нравилось. Без драмы. Без «ой, как же так». Просто процедура.
– Сколько займёт?
– Месяц на примирение, если он согласен. Если не согласен, два-три.
– А если вообще не согласен?
– Суд всё равно разведёт. Просто дольше.
Нелли кивнула. Достала паспорт, свидетельство о браке. Он снял копии на стареньком сканере, который жужжал так, будто собирался взлететь.
– Госпошлина шестьсот рублей. Квитанцию дам.
Она заплатила. Он дал ей два листа: образец заявления и список документов для суда. Она сложила их в сумку, к блокноту и салфетке.
– Спасибо.
– Не за что. Это моя работа.
Она вышла из кабинета. На лестнице остановилась. Прислонилась к перилам. Перила были железные, холодные, и на них кто-то нацарапал «Лена + Дима». Нелли провела пальцем по буквам и подумала: Лена и Дима, интересно, они ещё вместе?
Спустилась вниз. Вышла на улицу. Ветер стих. Солнце вылезло из-за облаков и ударило в глаза.
Она достала телефон и написала Тамаре: «Подала».
Ответ пришёл через минуту. Одно слово: «Держись».
Нелли убрала телефон в карман. Посмотрела на небо. Облака были длинные, вытянутые, как мазки кисти. Красивые.
Она заметила, что давно не смотрела на небо. Всё время вниз: под ноги, в телефон, в кастрюлю, в стиральную машину. Пятнадцать лет вниз.
Нелли перешла дорогу и зашла в кофейню на углу. Маленькая, с деревянными столами и запахом ванили. Заказала латте. Большой, с корицей. Она не пила латте с корицей лет пять, потому что Геннадий говорил, что от корицы у неё пахнет изо рта.
От корицы. Изо рта.
Она сделала глоток. Было горячо, сладко, и корица щекотала нёбо. Она сидела одна за столиком у окна и смотрела на прохожих. Женщина с коляской. Мужчина с собакой. Курьер на самокате. Все куда-то шли, и у всех были свои истории, и Нелли сидела среди них с заявлением на расторжение брака в сумке и латте с корицей в руке.
Вечером она пришла домой раньше Геннадия. Приготовила ужин: макароны с котлетами, как Артём любит. Поставила три тарелки на маминой скатерти. Потом сняла одну. Потом поставила обратно.
Артём прибежал голодный, съел две котлеты и попросил третью.
– Мам, а почему ты такая...
– Какая?
– Не знаю. Другая.
Она потрепала его по голове. Волосы жёсткие, как у Геннадия.
– Всё хорошо, Тёма.
– Точно?
– Точно.
Он ушёл к себе. Нелли услышала, как включились наушники: басы через стену, глухие и ритмичные.
Геннадий пришёл в восемь. От него пахло сигаретами, хотя он бросил курить три года назад. Или говорил, что бросил.
– Привет.
– Привет. Макароны на плите.
Он сел. Ел молча. Она стояла у окна и не садилась. Качели во дворе не скрипели. Дети ушли домой, и двор был пустой.
– Нелли, нам надо поговорить, – он сказал это, не поднимая головы.
Она обернулась. Он смотрел в тарелку. Котлета была разрезана на четыре части, и он не ел, а просто резал.
– О чём?
– Ты знаешь.
Тишина. Холодильник загудел. За стеной басы.
– Знаю.
Он отложил вилку. Поднял голову. Глаза были красные, как будто не спал или тёр их.
– Тамара?
– Да.
Он кивнул. Медленно, как человек, который ждал этого вопроса и готовился, но всё равно не готов.
– Нелли, я...
– Не надо. Не сейчас.
– Когда?
– Никогда, Гена. Я подала заявление.
Он замер. Вилка лежала на краю тарелки. Котлета остывала. За окном зажёгся фонарь, и жёлтый свет лёг на скатерть, на ромашки, на его руки.
– Ты не хочешь обсудить?
– Обсудить что? Полгода, Гена. Полгода ты ходил к ней, а потом приходил сюда и говорил: «Хороший вечер получился».
Он открыл рот и закрыл. Как рыба. Нелли подумала, что никогда раньше не видела его таким. Без слов. Без шуток. Без уверенности.
– Мне жаль.
– Мне тоже.
Она взяла его тарелку, хотя он не доел. Поставила в раковину. Включила воду. Тёплая вода потекла по фаянсу, и остатки еды медленно уплывали в слив.
Он сидел за столом и молчал. Она мыла посуду.
Так они провели первый вечер нового мира.
Прошла неделя. Геннадий переехал к матери, на время, как он сказал. Забрал чемодан, куртку, бритву. Нелли стояла в коридоре и смотрела, как он завязывает шнурки. Левый сначала, потом правый. Всегда в таком порядке.
– Я буду звонить Артёму.
– Звони.
– Нелли...
– Иди, Гена.
Он вышел. Дверь закрылась. Нелли стояла в коридоре и слышала, как лифт уехал вниз. Потом тишина. Полная, густая, как вата.
Она прошла на кухню. Открыла шкаф. На полке стоял его стакан. Тот самый, с логотипом «Спартака», который он купил на стадионе пять лет назад и пил из него каждое утро.
Нелли взяла стакан. Подержала в руках. Стекло было прохладным и гладким. Она вымыла его, высушила полотенцем и поставила в шкаф. Дальше. За остальные чашки. Туда, где не видно.
Потом села на табуретку у окна.
Во дворе дети играли в мяч. Красный мяч, яркий, как тогда, в субботу. Он подпрыгивал на асфальте и всегда приземлялся в другое место.
Нелли смотрела на мяч и думала, что завтра нужно купить хлеб. И молоко. И, может быть, корицу.
Корицу она точно купит.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: