Описанные истории — художественный вымысел. Любые совпадения с реальными событиями или людьми случайны.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПРИЕЗД
Глава 1. Дорога к лесу
Дорога до Малых Вязов была такой, какой бывают все дороги в российской глубинке в конце мая: асфальт, помнящий ещё советские укладчики, разбитый весенними морозами до состояния окопного поля, узкий просёлок после поворота с трассы, заросший по обочинам молодым осинником, и полная тишина после того, как позади осталась последняя заправка с облупившейся надписью «Лукойл».
Михаил Андреевич Громов вёл свой старый «уазик» — «буханку» семьдесят девятого года выпуска, выкрашенную в тёмно-зелёный цвет, который местные мужики называли «цвет надежды» — неторопливо, привычно объезжая выбоины по памяти, потому что этой дорогой он ездил сорок лет и знал каждую яму, как знают шрамы на собственном теле. Машина урчала ровно, без надрыва: двигатель он перебирал сам каждые три года, прокладки менял вовремя, масло заливал хорошее, без экономии. «Буханка» отвечала ему взаимностью — не подводила ни разу, ни в стужу, ни в распутицу.
Громов был невысоким, плотным мужчиной шестидесяти двух лет, с руками, которые выдавали в нём человека физического труда: широкие ладони, крупные суставы, мозоли в правильных местах. Голова коротко стрижена, седина равномерная, без претензий. Лицо спокойное — не каменное, а именно спокойное, как бывают спокойны лица людей, которые много видели и научились не тратить мимику понапрасну. Глаза серые, с прищуром, который развивается от долгой жизни на природе и привычки смотреть далеко.
На заднем сиденье, поверх сложенного спальника и сумки с инструментами, лежала берёзовая вязка веников — двенадцать штук, заготовленных загодя, просушенных в тени сарая и перевязанных бечёвкой. Рядом с веником покоилась небольшая клеёнчатая сумка с мылом, войлочной шапкой и двумя льняными простынями. Всё это Громов собрал ещё в пятницу вечером, после работы, не торопясь, по устоявшемуся ритуалу.
Суббота в Малых Вязах для него всегда означала одно: баня.
Не потому что так заведено, и не потому что надо соблюдать традиции. Просто баня Семёна Кузьмича Орехова — единственная настоящая баня по-чёрному в радиусе ста километров — была тем местом, где Громов умел по-настоящему думать. Не планировать, не решать задачи, не составлять в голове списки дел, а именно думать — глубоко, неторопливо, без суеты. Жар выгонял из тела недельную усталость, берёзовый пар прочищал голову, и в этой тишине, разбавленной только треском дров и шипением воды на камнях, Громов становился собой.
Семён Кузьмич был его другом с детства. Точнее — с того дня в сентябре шестьдесят восьмого года, когда они оба пришли на секцию самбо к тренеру Владимиру Ивановичу Сомову и простояли у стены в одинаковых белых дзюдогах два с половиной часа, пока Сомов гонял старших. Потом Сомов посмотрел на них, велел встать в пару и сказал: «Покажите, кто из вас умнее». Семён тогда попытался сразу бросить Громова через бедро — Громов уклонился, подсёк, положил Семёна на татами и придержал за плечо, чтобы тот не ударился затылком. Сомов посмотрел, кивнул и сказал только: «Оба умные. Будете друзьями». Так и вышло.
Сомов умер в две тысячи четвёртом. Но то, что он вложил в обоих — в Громова и в Орехова — осталось. Не техники, не подвороты и не оценки за броски, а кое-что другое: способ смотреть на мир через призму баланса и точки приложения усилия, понимание того, что сила без контроля — это просто шум, и привычка никогда не торопиться с решением, пока ситуация не прояснилась полностью.
«Буханка» нырнула в низину, перевалила через деревянный мостик над ручьём, и впереди показались крыши Малых Вязов — семь домов, два из которых нежилых, и усадьба Орехова с её характерным силуэтом бани на пригорке у леса.
Громов посмотрел на часы. Половина одиннадцатого утра. В самый раз.
Глава 2. Чужие машины
Но что-то было не так.
Громов понял это ещё до того, как въехал во двор, и понял чисто визуально, без анализа: у ворот Орехова стояли три машины, которых здесь никогда не бывало. Чёрный «Гелендваген» последней модели с московскими номерами — такая машина в Малых Вязах была примерно как пришелец из другой галактики. Рядом — серебристый «Рэнж Ровер», тоже московский. И поодаль, немного в стороне, красный «Тигуан», на котором кто-то наклеил на заднее стекло несколько модных наклеек: что-то про «живи ярко», что-то про кофе и что-то на английском, смысл которого Громов разбирать не стал.
Он остановил «буханку» за воротами, не въезжая, и посидел минуту, глядя на чужой транспорт. Из-за бани доносился шум — молодые голоса, смех, что-то громкое и неразборчивое. Голоса были мужские, несколько штук, и в них слышалось то особое расслабленное бахвальство, которое бывает у людей, чувствующих себя хозяевами положения.
Громов вышел из машины, не торопясь, закрыл дверь без хлопка и прошёл через ворота на двор.
Семён Кузьмич Орехов стоял у поленницы и колол дрова. Это само по себе было странно: в субботу утром, когда баня должна быть уже протоплена, Семён обычно сидел на лавке у входа и ждал гостя со стаканом квасу. Сейчас он колол дрова с таким видом, который Громов хорошо знал — напряжённая спина, плечи чуть приподняты, взмахи топора слишком резкие, без обычной экономной плавности. Семён был злой.
Орехову шёл шестьдесят четвёртый год. Он был чуть выше Громова, такой же плотный, но с большими кистями и характерной осанкой человека, который всю жизнь работал на земле: немного ссутуленный в плечах, но прямой в пояснице. Борода у него была седая, аккуратная, усы — тоже. Глаза карие, живые, сейчас — прищуренные.
— Семён, — сказал Громов, подходя.
Орехов воткнул топор в чурбак и повернулся. Лицо у него было усталое — не от работы, а от того, что он держит что-то в себе уже какое-то время и это его съедает.
— Миша, — сказал он. И помолчал.
Громов ждал. Он умел ждать.
— Ты уж не обессудь, — начал Орехов, и в том, как он начал, в этом старомодном «не обессудь», Громов услышал не просьбу о прощении, а что-то другое — что-то похожее на стыд. — Баня занята. Приехали тут... — Он мотнул головой в сторону, откуда доносились голоса.
— Кто?
— Городские. Молодые ребята, из Москвы. — Орехов помолчал и добавил с видимым усилием: — Сняли. Я взял за неделю вперёд, потому что крышу надо перекрывать, а деньги...
— Сняли всю усадьбу?
— Только баню с предбанником и выход к реке. Дом мой, понятно, мой. Но баня — ихняя до воскресного вечера. Так договорились.
Громов снова помолчал. Потом спросил ровно:
— И когда это случилось?
— Вчера вечером. Ты же знаешь, я тебе звонить пытался, но там у тебя...
— Телефон был выключен, — сказал Громов. — Я уезжал на участок, там не берёт.
— Вот. — Орехов развёл руками в коротком жесте, который означал «виноват, знаю, но что поделать». — Миша, ты прости. Деньги они заплатили хорошие, и я думал...
— Ладно, — сказал Громов. — Не бери в голову.
Он сказал это без обиды и без притворства: он действительно не обижался. У Семёна было хозяйство, крыша текла третий год, пенсия не покрывала половины расходов, а гордость мешала просить помощи. Всё понятно, всё нормально.
— Я заеду в следующую субботу, — сказал Громов и повернулся, чтобы идти к машине.
— Погоди, — сказал Орехов.
Что-то в его голосе заставило Громова остановиться и обернуться.
Орехов смотрел на него с выражением, которое Громов видел на его лице крайне редко — что-то вроде неловкости, смешанной с беспокойством.
— Там Наташа, — сказал Орехов тихо.
Громов не сразу понял. Потом понял.
— Племянница?
— Ага. Она с ними приехала. Не со всеми — с одним из них, с Лёней этим. Говорит, они вместе. Я её не видел два года, а тут... — Орехов замолчал и посмотрел куда-то в сторону леса. — Там что-то нехорошее, Миша. Я чую. Ты меня знаешь.
Громов знал. Орехов умел чуять нехорошее с той же точностью, с какой опытный борец чует изменение баланса противника за долю секунды до броска.
— Расскажи, — сказал Громов и отошёл от ворот к поленнице, где можно было говорить, не опасаясь, что услышат.
Глава 3. Что рассказал Орехов
Группа приехала вчера, в пятницу, около семи вечера. Их было пятеро: трое мужчин и две девушки. Лёня — тот, с которым приехала Наташа, — был, по словам Орехова, главным. Лет тридцати, крупный, физически очевидно развитый, из тех людей, которые занимаются в зале и знают об этом постоянно. Говорил громко, привык, что его слушают, двигался с той особой уверенностью, которая бывает у людей, никогда не получавших настоящего отпора.
Двое других — Артём и Стас — были его свитой. Артём молчаливее, постарше, лет тридцати пяти, со взглядом человека, который умеет считать и привык оценивать ситуацию. Стас — моложе, лет двадцати пяти, болтливый, с телефоном в руке, снимавший всё подряд для каких-то своих сетей.
Девушки — Наташа и Вика — были разные. Вика держалась рядом со Стасом, смеялась его шуткам, была из тех, кто органично вписывается в любую компанию и не задаёт лишних вопросов. Наташа — другое дело.
Наташу Орехов знал с пелёнок. Дочь его младшей сестры, она выросла в Рязани, приезжала к дяде каждое лето до четырнадцати лет, потом реже, потом совсем редко: учёба, работа, столичная жизнь. Ей было двадцать восемь. Орехов видел её в прошлый раз на юбилее сестры два года назад — живая, смешливая, умная девчонка, работала в каком-то дизайнерском бюро, рисовала логотипы для небольших компаний, мечтала открыть своё дело.
Сейчас она была другой.
Не внешне — внешне всё нормально, красивая, ухоженная. Но что-то в осанке, в том, как она смотрит, в том, как она реагирует на слова Лёни — маленькое движение плечами, быстрый взгляд, пауза перед ответом, как будто она каждый раз просчитывает, что можно сказать, а что нет. Орехов видел это сразу и понял — она боится. Не так, как боятся темноты или пауков, а по-другому: постоянным фоновым страхом человека, который живёт рядом с тем, кто в любой момент может изменить температуру вокруг.
Вечером Лёня потребовал баню немедленно. Орехов объяснил, что баня по-чёрному топится несколько часов, что так быстро не выйдет. Лёня сначала недовольно скривился, потом предложил заплатить дополнительно. Орехов объяснил, что дело не в деньгах, а в физике: дрова должны прогореть, камни должны набрать жар, угарный газ должен выйти. Лёня сказал «ладно» таким тоном, каким говорят «ладно» люди, не привыкшие принимать объяснения, но временно вынужденные с ними смириться.
Ночью Орехов не спал хорошо. Слышал голоса из бани — компания переместилась туда после полуночи, когда баня наконец прогрелась, и сидели там долго. Голоса были громкие, смех резкий. В какой-то момент Орехов услышал Наташин голос — короткий, как будто оборванный. Потом тишина. Потом снова смех.
Утром Наташа вышла во двор за водой. Орехов вышел следом. Она улыбнулась ему, но улыбка была та же — заученная, быстрая, не доходящая до глаз. Орехов спросил её тихо: «Всё хорошо, Наташ?» Она ответила: «Конечно, дядь Сём, всё замечательно» — и посмотрела при этом не на него, а чуть в сторону, туда, где за баней, невидимый, мог стоять Лёня.
Вот и всё, что рассказал Орехов. Больше ничего конкретного. Но этого было достаточно.
Громов слушал молча, не перебивал, не переспрашивал. Когда Орехов закончил, Громов несколько секунд смотрел на поленницу.
— Ладно, — сказал он наконец. — Давай-ка квасу.
Орехов посмотрел на него внимательно.
— Ты остаёшься?
— Пока посмотрю, — сказал Громов.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: НАГРЕВАНИЕ
Глава 4. Первый контакт
Они сидели на лавке у крыльца орехового дома с кружками кваса — холодного, тёмного, с хлебным духом, который Орехов делал сам по рецепту, полученному от матери, — когда от бани по тропинке к дому пошли двое.
Громов смотрел на них без нарочитого интереса, но внимательно.
Впереди шёл тот, кого Орехов описал как Стаса: молодой, с телефоном, сейчас в шортах и тонкой белой футболке, с мокрыми волосами после бани. Шёл легко, пружинисто, оглядывался по сторонам с любопытством туриста. Рядом с ним — Артём, постарше, в тёмных спортивных штанах и расстёгнутой рубашке. Этот шёл иначе: смотрел вперёд, оценивал — сначала двор, потом их с Орехом на лавке, потом машину Громова у ворот. Его взгляд задержался на «буханке» секунды на три, и Громов понял, что Артём умеет замечать детали и умеет из этого делать выводы.
— Хозяин! — крикнул Стас, не доходя до крыльца. — А у вас квас свой? Домашний?
— Свой, — сказал Орехов.
— Можно купить? У нас жара там, умираем.
— Угощу, — сказал Орехов. — Подходите.
Стас обрадовался, как ребёнок. Артём подошёл без особых эмоций, но вежливо кивнул обоим. Орехов ушёл за кружками, и они остались втроём — Громов, Артём и Стас, который уже фотографировал двор с телефона.
— Хорошо тут, — сказал Стас, снимая поленницу. — Аутентично. Лёне понравится.
— Вы из Москвы? — спросил Громов. Вопрос был нейтральный, разговорный.
— Из Москвы, — подтвердил Артём и посмотрел на Громова. — А вы местный?
— Нет. Приятель хозяина. Приехал на баньку, да оказалась занята.
— О, — сказал Стас, опуская телефон. — Слушайте, неловко получилось. Мы не знали, что у него договорённости...
— Всё нормально, — сказал Громов. — Следующая суббота никуда не денется.
Артём смотрел на него чуть дольше, чем требовал нейтральный разговор. Взгляд у него был профессиональный — так смотрят люди, привыкшие работать с людьми: оценивать, классифицировать, принимать решение. Громов это взгляд знал и отвечал на него просто: смотрел в ответ спокойно, без вызова и без заискивания.
— А что за машина у вас? — спросил Артём.
— «Уазик» семьдесят девятого.
— Сами ездите на таком?
— Сам.
— Ходовая не убивает на этих дорогах?
— Нет, если за ней следить.
Артём коротко кивнул — с уважением, без иронии. Что-то в его взгляде изменилось: он переложил Громова из одной внутренней категории в другую, Громов это почувствовал.
Орехов вернулся с кружками, разлил квас. Стас выпил сразу половину и сказал, что это лучшее, что он пробовал в жизни, — явно преувеличивая, но с искренним удовольствием. Артём пил медленно, молчал.
— Лёня не выходит? — спросил Орехов как бы между прочим.
— Он с Наташей, — сказал Стас. — Они ещё в парилке.
Орехов посмотрел на Громова. Громов не изменился в лице.
— Долго парятся, — сказал Орехов.
— Лёня любит по-серьёзному, — сказал Стас, снова поднимая телефон. — Он вообще жёсткий мужик, когда за что-то берётся.
Артём слегка поморщился — почти незаметно — и сделал небольшой глоток кваса.
Громов отметил это.
Глава 5. Наташа
Она появилась через двадцать минут.
Вышла из бани одна — быстро, чуть спотыкаясь на неровной тропинке, с узлом одежды под мышкой. На ней была длинная льняная рубашка, мокрые волосы собраны наспех. Она не смотрела по сторонам — шла к дому напрямик, с опущенной головой.
Орехов поднялся с лавки.
— Наташ, — сказал он.
Она подняла взгляд, и Громов успел увидеть её лицо до того, как она успела поставить на него выражение «всё хорошо». Долю секунды — но этого хватило. Красные пятна на шее, не от жара — от другого. Глаза блестят больше, чем должны. Угол рта слегка опущен.
— Дядь Сём, всё нормально, я просто... — Она осеклась, увидев Громова, незнакомого ей человека. — Здрасьте.
— Здравствуй, — сказал Громов.
— Это Миша, мой друг, — сказал Орехов. — Что случилось?
— Ничего не случилось, — сказала она тоном автоматическим, отработанным. — Я просто хотела домой зайти, переодеться.
Орехов посмотрел на её шею. Она машинально подняла руку, поправила ворот рубашки.
— Наташа, — сказал Орехов очень тихо и очень ровно. — Зайди в дом.
Она зашла.
Орехов обернулся к Громову. Стас смотрел в телефон и, кажется, ничего не заметил. Артём смотрел в свою кружку.
Громов встал с лавки и сказал Орехову так, чтобы только тот слышал:
— Ты иди к ней. Я здесь побуду.
— Миша...
— Иди. Это важнее.
Орехов колебался секунду, потом кивнул и пошёл в дом. Громов вернулся на лавку, поставил кружку на подлокотник и стал смотреть на баню.
Оттуда, через несколько минут, вышел Лёня.
Глава 6. Лёня
Он был именно таким, как Громов представил по описанию Орехова: крупный, правильно сложенный, с той мускулатурой, которую зарабатывают годами в хорошем тренажёрном зале. Лет тридцати, может чуть старше. Тёмные короткие волосы, квадратная челюсть, взгляд человека, привыкшего получать то, что он хочет. Одет в спортивные штаны и безрукавку, которая, вероятно, надевалась специально для того, чтобы было видно плечи.
Он вышел из бани и сразу начал осматриваться: не с любопытством, как Стас, и не с профессиональной оценкой, как Артём, а с тем особым взглядом собственника, который проверяет, всё ли на месте и всё ли в порядке в его владениях. Увидел кружки, увидел Стаса и Артёма, увидел незнакомого мужчину на лавке.
— Это кто? — спросил он, не снижая голоса, как будто Громова не было рядом.
— Приятель хозяина, — сказал Артём. — Приехал на баню, да мы уже арендовали.
— А, — сказал Лёня и посмотрел на Громова. — Ну, не повезло, значит.
Он произнёс это без злобы и без сочувствия — просто констатация факта мирового порядка, в котором одни успевают, а другие нет.
— Бывает, — сказал Громов.
Лёня прошёл мимо него к поленнице, взял кружку кваса, которую Стас ему уже наливал, и выпил стоя. Потом посмотрел на баню, потом на дом.
— Наташка куда делась?
— В дом зашла, — сказал Стас.
— Зачем?
— Не знаю, переодеться наверное.
Лёня поставил кружку и пошёл к дому. Громов не двигался, но отслеживал его взглядом краем зрения.
— Стой-ка, — сказал Громов.
Это было сказано негромко, без повышения голоса, и именно потому, что негромко и спокойно, остановило Лёню лучше, чем крик. Он обернулся.
— Чего?
— Квас хозяин наливал, — сказал Громов, — а хозяина сейчас нет. Неловко заходить без него.
Лёня смотрел на него несколько секунд — оценивал, что это такое и как к этому относиться. Перед ним сидел на лавке невысокий плотный мужик лет шестидесяти с лишним, в простой рабочей куртке, с кружкой кваса, и говорил ему, что неловко. Не «нельзя», не «я не пущу», а «неловко».
Лёня решил, что это не вызов, а просто стариковская странность, и пожал плечами.
— Ладно, подожду.
Он взял себе ещё кваса, нашёл чурбак, сел на него. Артём переглянулся с ним взглядом, который что-то значил, но Громов не стал разгадывать что именно — не время.
Время — это было важно. Громов чувствовал, что у него есть время, и чувствовал также, что если он не использует его правильно, времени не останется.
Глава 7. Разговор с Артёмом
Стас ушёл к реке снимать видео. Лёня занялся телефоном — проверял что-то с сосредоточенным видом делового человека, у которого даже в выходные есть дела. Громов и Артём остались у поленницы вдвоём.
— Вы давно с ним знакомы? — спросил Громов.
Артём посмотрел на него с лёгким удивлением — вопрос был прямой, но не грубый.
— С Лёней? Года три. По работе пересеклись.
— И что у вас за работа?
— Консалтинг, — сказал Артём коротко. Потом, после паузы: — А вы чем занимаетесь?
— Преподаю, — сказал Громов. — Дзюдо. В спортивной школе в Рязани.
Артём посмотрел на него иначе. Не с удивлением — с перекалибровкой.
— Сколько лет занимаетесь?
— Пятьдесят три года. С девяти лет.
— И сейчас преподаёте?
— И сейчас. Дети с шести до восемнадцати. Секция бесплатная, от комитета по спорту.
Артём кивнул. Что-то в его взгляде стало другим — то, что было взглядом оценивающего, стало взглядом думающего.
— Слушайте, — сказал он после паузы, — вы простите за бесцеремонность, но... вы из-за девушки остались?
Громов посмотрел на него ровно.
— Из-за друга, — сказал он. — Его племянница.
Артём поставил кружку на поленницу и некоторое время смотрел на свои руки. Руки у него были обычные — не рабочие, не тренированные, просто руки городского человека.
— Лёня сложный, — сказал Артём наконец. — Это правда. Когда он в нормальном настроении — нормальный человек. Но когда что-то идёт не так, как он хочет...
Он не закончил. Не потому что не знал, что сказать, — а потому что слова, которые он мог бы сказать, означали бы предательство, а он ещё не решил, готов ли к этому.
— Понятно, — сказал Громов.
— Ничего не будет, — сказал Артём. — Мы завтра уедем, и всё.
— Хорошо, — сказал Громов. — Хорошо, если так.
Артём взял кружку и пошёл к реке, догонять Стаса. Громов проводил его взглядом.
Лёня, всё ещё сидевший на чурбаке с телефоном, поднял взгляд и посмотрел на Громова. Посмотрел без выражения — как смотрят на деталь пейзажа, которая не вписывается в картинку, но пока не мешает.
Громов посмотрел в ответ. Спокойно.
Глава 8. Орехов возвращается
Орехов вышел из дома через полчаса. Лицо у него было другим — не злым, не испуганным, а собранным, как перед чем-то, что нужно сделать и не хочется, но другого пути нет.
Он сел рядом с Громовым на лавку и некоторое время молчал.
— Она мне рассказала, — сказал он наконец тихо.
Громов ждал.
— Не всё. Но достаточно. — Орехов помолчал. — Они встречаются восемь месяцев. Сначала всё было нормально. Потом он начал... — Орехов подбирал слово аккуратно, как выбирают инструмент. — Контролировать. Куда она идёт, с кем разговаривает, что носит. Телефон проверяет. Она ушла с работы, потому что ему не нравился её начальник. Живёт у него, своё жильё сдала.
Громов слушал.
— Бьёт? — спросил он прямо.
— Говорит, что нет. Но руки иногда. И слова. Она говорит, что он иногда так... берёт за руку. За плечо. Не больно, говорит, но она видит в его глазах, что он может. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Громов.
— И сегодня утром, в бане... Она говорит, он разозлился. Она что-то ему ответила — нормально, просто сказала своё мнение о чём-то. Он молча встал, взял её за запястье. Не бил. Просто держал. Пока она не извинилась.
Орехов остановился. Снаружи, за дальними деревьями, была слышна река и голос Стаса, что-то рассказывающего Артёму.
— Она хочет уехать? — спросил Громов.
— Говорит, что да. Но боится. У неё вещи у него, документы... И она привязана. Восемь месяцев — это не ничего. И ещё она думает, что он может измениться. Так всегда говорят.
— Да, — сказал Громов. — Всегда так говорят.
Они помолчали. Мимо пробежала кошка — рыжая, ореховская, со шрамом на ухе — и скрылась под крыльцом.
— Что делать будем, Миша? — спросил Орехов.
Громов взял свою кружку, убедился, что она пустая, поставил обратно.
— Пока — ничего, — сказал он. — Наблюдаем. Если ничего не произойдёт — хорошо. Если произойдёт — тогда видно будет.
— А если ночью?
— Я никуда не уеду.
Орехов посмотрел на него, и в этом взгляде было столько всего — благодарность, и облегчение, и старая дружба, которой не нужно слов, — что Громов слегка отвернулся, потому что такие вещи неловко смотреть в упор.
— Квасу ещё налить? — спросил Орехов.
— Налей, — сказал Громов.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ЖАР
Глава 9. День
День прошёл внешне спокойно.
Лёня с компанией занимались своими делами: купались в реке, жарили мясо на мангале, который привезли с собой, громко разговаривали. Стас продолжал снимать всё подряд. Артём периодически куда-то звонил, говорил коротко и уходил за деревья. Вика — вторая девушка, которую Громов увидел после обеда — оказалась весёлой, немного легкомысленной, но без злобы; она пару раз пыталась разговорить Орехова про деревенскую жизнь и, получив несколько коротких ответов, отстала с добродушием.
Наташа появилась к обеду. Она переоделась, причесалась, поставила обратно улыбку — ту самую, автоматическую. Держалась рядом с Лёней, но не вплотную. Отвечала, когда к ней обращались, сама разговоры не начинала.
Громов сидел большую часть дня в тени яблони на той стороне двора и чинил верёвочную лестницу, которую Орехов попросил восстановить ещё месяц назад. Работа несложная и руки занимает, не голову, — то что нужно. Он плёл узлы, наблюдал, думал.
Лёня несколько раз бросал на него взгляды. Сначала мимоходом, потом более сознательно. Громов это видел, но не реагировал. Человек с верёвочной лестницей под яблоней — это просто часть пейзажа.
Около четырёх часов дня Лёня подошёл к нему.
— Слушайте, — сказал он, останавливаясь в шаге. — Вы всё ещё здесь?
— Как видите, — сказал Громов, не отрываясь от узла.
— Вы сказали, баня занята и вы приедете на следующей неделе.
— Говорил.
— Так чего остаётесь?
Громов поднял взгляд на Лёню. Посмотрел на него спокойно, без спешки.
— Просто в гостях у друга, — сказал он. — Давно не виделись.
Лёня изучал его лицо в поисках чего-то — вызова, скрытой насмешки, страха, чего угодно, с чем он знал, как работать. Не нашёл ничего из этого и поэтому не нашёл, как продолжить.
— Ладно, — сказал он и ушёл.
Артём наблюдал этот разговор издалека. Когда Лёня ушёл, Артём коротко кивнул Громову — не приветственно, а с тем выражением, которое означает «я вижу».
К вечеру напряжение в воздухе стало заметнее — не для всех, но Громов его чувствовал хорошо. Лёня становился беспокойнее по мере того, как день шёл к концу: говорил чуть громче, движения стали немного резче. Наташа уловила это раньше остальных и стала держаться ближе, осторожнее. Это тоже был паттерн, который Громов узнал: чем тревожнее становится жертва, тем ближе она держится к источнику своей тревоги, потому что за годы тело выучило, что держаться близко безопаснее, чем быть в отдалении.
Это было неправильно, но это была правда этих восьми месяцев.
Глава 10. Вечер
Солнце опустилось за лес около восьми вечера. Орехов затопил баню снова — на этот раз по просьбе Лёни, который хотел повторить вечерний сеанс. Громов помог Орехову с дровами, и они работали молча, понимая друг друга без слов, как всегда умели.
Когда баня начала набирать жар, компания переместилась к ней. Вика и Стас пошли первыми, весело и без затей. Артём шёл сзади, немного в стороне.
Лёня задержался во дворе. Наташа стояла рядом с ним, и Громов из-за угла дровяника видел их — не подслушивал, просто видел. Лёня что-то говорил ей вполголоса, лицо у него было неприятным. Наташа отвечала коротко, смотрела в сторону. Лёня взял её за запястье — это Громов увидел чётко, даже на расстоянии — и сказал что-то ещё. Наташа кивнула. Лёня отпустил её запястье и пошёл к бане. Наташа стояла секунду, потом пошла следом.
Громов ждал, пока они войдут. Потом вышел из-за дровяника и зашёл в дом к Орехову.
— Всё то же самое, — сказал он.
— Видел, — сказал Орехов. Он стоял у окна.
— Она идёт с ними?
— Идёт. Я пытался... — Орехов помолчал. — Я спросил её, может, она останется в доме. Она сказала, что всё хорошо.
— Ладно.
Громов сел на табурет у печки и некоторое время смотрел на огонь через щель в дверце. Печка у Орехова была старая, кирпичная, шведской конструкции, ещё от деда. Тепло от неё шло ровное, глубокое, без рывков.
На полке над печкой стоял будильник — советский, «Слава», с двумя колокольчиками сверху, зелёный, с поцарапанным стеклом. Орехов завёл его ещё в детстве и с тех пор не менял. Часы показывали правильное время — Орехов проверял и подводил каждую неделю. Будильник тикал ровно, как всегда.
Громов смотрел на него. Почему-то именно сейчас, в этой тишине, с запахом свежего дерева и печным жаром и этим тиканьем, к нему пришло отчётливое понимание, что сегодняшний вечер закончится не так просто.
Он не знал как. Но знал, что не просто.
— Ты умеешь ещё бросать? — спросил Орехов неожиданно.
Громов посмотрел на него.
— Ты о чём?
— О том, чему нас Сомов учил.
— Умею, — сказал Громов просто. — Не разучиваются.
Орехов кивнул и отошёл от окна.
Глава 11. Ночь начинается
В половине одиннадцатого из бани вышли Стас и Вика — смеялись, шли к реке, у Стаса в руке был телефон с включённым фонариком. Голоса у них были расслабленные, хорошие, без напряжения. Нормальные молодые люди, у которых всё хорошо.
Артём вышел следом. Постоял у двери бани, прислушался к чему-то, потом медленно пошёл к дому Орехова. Зашёл без стука — Орехов оставил дверь открытой. Громов сидел на том же табурете. Орехов стоял у плиты.
— Можно? — спросил Артём, останавливаясь в дверях.
— Проходи, — сказал Орехов.
Артём прошёл, сел на лавку у стола. Молчал несколько секунд.
— Я хочу сказать кое-что, — начал он. — Вы не должны, конечно, но...
— Говори, — сказал Громов.
— Лёня там один с Наташей. — Артём смотрел на стол. — Я... слышал, как они разговаривали перед этим. Он злится. На что-то. Она что-то ему ответила не так.
— Ты боишься за неё? — спросил Орехов прямо.
Артём поднял взгляд.
— Я видел раньше, как это бывает, — сказал он медленно. — Не с ней. С другой. Тогда я тоже думал, что само рассосётся. Не рассосалось.
Тишина в комнате стала другой.
— Что ты предлагаешь? — спросил Громов.
— Не знаю, — сказал Артём честно. — Именно поэтому я здесь. Потому что не знаю, что делать, и не хочу снова говорить себе, что само рассосётся.
Громов встал с табурета.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда просто будь рядом. Не мешай и не вмешивайся раньше времени. Просто будь рядом.
Артём посмотрел на него. Кивнул.
Громов взял куртку с крюка у двери.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей! Если не состоите, то добро пожаловать - мы ждём вас и ценим каждого читателя! Оформляйте подписку и читайте все наши произведения и статьи!