Наталья сняла зажим с переплётного блока. Клей высох правильно. Она провела большим пальцем по корешку, ровно, без пузырей. На пальце осталась белая корка. Клей ПВА на коже не смывается нормально, только чешуйками отходит, если поскрести ногтем. Тридцать лет так, хоть привыкай, хоть нет.
Телефон лежал на рабочем столе рядом с пресс-папье. Завибрировал. Людмила Викторовна.
— Наталья Сергеевна, — сказала нотариус без предисловий. — Вадим Николаевич подал иск. На долю деда в даче.
— Подал?
— В Мытищинский районный суд. На участок в Пирогово. Говорит, что дача строилась с участием его отца.
Наталья опустилась на табурет. За окном мастерской шла апрельская улица: маршрутка, лужи, мужик с тачкой у магазина. Будничный вид.
— Но участок оформлен на Тимофея Павловича.
— Именно. Дело бесперспективное. Но я звоню по другому поводу. Тимофей Павлович просил подготовить доверенность. И дарственную.
— На кого?
— На вас.
Тишина.
На верхней полке стеллажа стояла кожаная папка для документов. Тёмно-коричневая, с металлической застёжкой. Тимофей Павлович принёс её год назад, кожа на корешке расслоилась, застёжка плохо держала. «Наташ, у меня тут документы хранятся. Приведи в порядок, а? Документы должны лежать как надо». Наталья отремонтировала застёжку, проклеила корешок, натёрла кожу воском.
— Я услышала. Подумаю.
— До пятницы. Тимофей Павлович завтра выходит из больницы, я поеду к нему со всеми бумагами.
Гудки.
Она набрала Машу.
— Ма, я на паре. Что-то срочное?
— Нет, Маш. Вечером поговорим.
— Точно нормально?
— Точно.
Наталья заперла мастерскую. Ключ провернулся на два оборота, как обычно. Надо к деду.
Тимофей Павлович жил в пятиэтажке у Ярославского шоссе, в квартире, которую получил ещё прорабом, в советские времена. Из больницы его обещали выписать только завтра. Но Наталья знала: он не любил больниц и всегда договаривался с врачом уйти раньше.
Угадала. Дверь открыл сам.
— А, Наташ, — сказал он точно так же, как в девяносто шестом году, когда Вадим первый раз привёл её знакомиться. — Проходи. Чайник как раз.
Он был высокий и держался прямо, хотя два месяца назад ему ставили стент. Только ходил медленнее. Пропустил её в коридор, тронул за локоть, это был его жест, он всегда так делал, когда хотел что-то сказать и не говорил.
— Вам нельзя долго стоять.
— Мне много чего нельзя. Я пока не при смерти.
На кухне пахло чабрецом и варёной картошкой. На плите шумел чайник. Тимофей Павлович сел на своё место у окна. Руки положил на стол, старые, с набухшими суставами, с вмятиной от строительной перчатки, которую он носил сорок лет.
— Людмила тебе звонила.
— Звонила.
— Ну и?
— Тимофей Павлович, зачем вы это делаете?
Он налил ей чай. Положил сахар, хотя она не пила сладкий уже лет двенадцать. Он знал, но всегда клал, это был его способ паузы.
— Вадим это затеял.
— Я понимаю. Но он ваш внук.
— В общем-то, — сказал Тимофей Павлович и поставил ложечку. — Когда Колю хоронили, Вадим не приехал. Ни на девятый день, ни на сороковой. Когда я лежал в больнице в позапрошлом году, не приехал. Ты приехала.
— Я тогда ещё была ваша сноха.
— А теперь нет. Квартиру он тебе не оставил, ты ушла на съёмную с Машей. А ко мне как ходила, так и ходишь. Маша позавчера суп привезла в больницу, ты в курсе?
— Нет.
— А он не привёз.
Наталья смотрела в окно. Во дворе кто-то вёл собаку на поводке.
— Если я приму, он напишет везде, что давила на вас. Что обманула.
— Людмила говорит — дело пустое. Участок мне выделен в восьмидесятом, строил я сам в восемьдесят втором. Нет там Колиных вложений, не было. Если адвокат Вадима не совсем глупый — уже объяснил. Значит, Вадим идёт не за долей.
— А за чем?
— Чтобы я испугался. Не успел переписать. Он про дарственную знает уже неделю.
— Откуда?
— От матери. Ей я сам сказал. Думал — зачем скрывать. Позвонила в пятницу, спросила напрямую. В понедельник утром пришло письмо из суда.
Всё сходилось.
Тимофей Павлович встал, достал из холодильника банку с вареньем.
— Возьми, Маше. Вишнёвое, прошлое лето.
На прощание он тронул её за локоть снова. Это значило то, что он не скажет вслух.
— Наташ. Я не прошу тебя брать на себя. Я прошу не мешать мне сделать то, что считаю нужным.
Она кивнула и вышла.
В маршрутке на Советскую она держала банку варенья коленями. Пахло потными пуховиками и чьим-то дешёвым одеколоном. Телефон завибрировал. Вадим.
Слышать его голос было как вытаскивать занозу: больно и нудно.
— Ты была у деда.
— Была.
— Наташ, ты понимаешь, что он не в себе?
— В себе.
— Ему восемьдесят три. Два месяца назад операция на сердце.
— Стентирование. Два месяца назад. Это разные вещи.
— Ты нарочно поправляешь?
— Я говорю точно.
Маршрутка затормозила у светофора. Водитель крутил что-то на радио, поймал певца, убрал.
— Слушай, Наташ. Я пошёл таким путём, потому что иначе ты бы не стала разговаривать.
— Я сейчас не сижу с тобой за столом. Я в маршрутке.
— Но отвечаешь. — Он помолчал. — У деда треть. Я у тебя выкуплю. Хорошую цену дам.
— Треть дедова, не моя. Цены у неё нет.
— Ну, когда станет твоей. Он перепишет, ты понимаешь. Я просто хочу дачу целиком, а не в долях с чужим человеком.
— Вадим. — Она вышла на своей остановке, зажала телефон плечом, перекладывая банку. — Я деду не чужая. Это ты ему стал чужой.
— Ты со мной войну хочешь?
— Я хочу тишины. До свидания.
Дома Маша сидела за ноутбуком у окна. Увидела мать, закрыла крышку.
— Ма. Ты звонила. Что случилось?
— Папа подал иск в суд на Тимофея Павловича. На долю в даче в Пирогово. Говорит, что дед строил её с его отцом.
— А строил?
— Тимофей Павлович. Сам. В восемьдесят втором. Твой дед Коля там гостем был.
Маша убрала ноутбук на подоконник.
— Зачем папа полез?
— Чтобы дед испугался и не оформил дарственную.
— На тебя?
— На меня.
Она помолчала. Потом встала, поставила чайник.
— Ты возьмёшь?
— Думаю — нет.
— Почему?
— Потому что мне не хватит сил на ещё одну войну с твоим отцом. Я с ним воевала двадцать четыре года. Хватит.
— А если я попрошу?
— О чём?
— Чтобы взяла. Я там выросла, ма. Там малина и тот старый буфет. — Маша налила воду, не смотрела на мать. — Потом, не сейчас, но хочу чтобы это было у нас.
Наталья посмотрела на дочь. Маша была похожа на свекровь, та же прямая посадка, та же короткая пауза перед ответом. Только голос тише.
— Ты понимаешь, что это разрыв с отцом?
— Мам. У меня с ним разрыв с четырнадцати лет. С того лета, когда он не приехал на мой день рождения.
— А если когда-нибудь извинится?
— Не извинится. Ты же знаешь.
Наталья смотрела на дочь. Потом на банку с вишнёвым вареньем на столе.
— Хорошо. Возьму. Но сразу оформлю завещание на тебя. Чтобы без лишней путаницы.
— Зачем сразу?
— Так правильно. Вопрос не на сегодня, но правильно.
Маша обняла её неожиданно, крепко, сзади. Наталья почувствовала, что дочь уже на голову выше.
В пятницу в девять утра они с Тимофеем Павловичем сидели у Людмилы Викторовны. Небольшой кабинет на Колонцова, кофейный запах из общего коридора, стопка папок на углу стола. Нотариус держала блокнот, не печатала.
— Тимофей Павлович. Вы подписываете доверенность на меня. Я от вашего имени оформляю дарственную на Наталью Сергеевну. После регистрации Наталья Сергеевна составляет завещание на Машу. Три недели, плюс-минус.
— Заседание?
— Двадцать восьмого мая. Явка обязательна. Но, повторю, дело пустое. Если Вадим Николаевич в здравом уме, сам заберёт иск до заседания.
— А если нет?
— Отказ. И судебные издержки на него.
Тимофей Павлович взял ручку. Его почерк был крупный и прямой. Наталья смотрела на его руку. Руку, которая ставила стропила над тем участком, пока ей самой было двенадцать. Руку, которая в девяносто шестом открыла дверь и сказала «проходи».
— Тимофей Павлович. — Она накрыла его ладонь своей. — Я сразу завещание на Машу.
— Знаю. Я и рассчитывал, что ты так сделаешь.
На улице светило апрельское солнце, резкое, без тепла. На скамейке у подъезда сидела старуха с сумкой-тележкой. Голуби. Запах прогретого асфальта.
А у остановки напротив стоял Вадим.
В сером пальто, в очках. Руки в карманах. Он увидел их и двинулся навстречу, медленно, будто случайно.
— Дед, — сказал он. — Я хотел поговорить.
— Слушаю.
— Не надо ничего подписывать. Я сам заберу иск. Но давайте без посторонних.
— Во-первых, уже подписал. — Тимофей Павлович похлопал себя по нагрудному карману. — Во-вторых, Наташа не посторонняя.
— Она чужая нашей семье уже шесть лет.
— Вадим. — Дед произнёс это тихо, почти ровно. — Не надо сейчас про семью. Ты в нашей семье участвуешь через районный суд.
Вадим поправил очки. Посмотрел на Наталью.
— Наташ. Ты хоть понимаешь, что делаешь.
— Понимаю.
— Дед переписывает на чужую кровь.
— Маша — ваша кровь. Точнее некуда.
Он считал. Видно было, считает, куда это приводит. Маша ему почти не звонит. Маша его дочь, но уже давно не его.
— Ты через дочку меня обходишь.
— Я через деда. Это его решение. Я только делаю так, чтобы потом без путаницы.
— Так ты и меня отсекаешь.
— Ты сам себя отсёк, Вадим. Ты шёл через суд. Суд тебе и ответит.
Тимофей Павлович тронул её за локоть. Она поняла.
Они пошли к машине Людмилы Викторовны. Наталья оглянулась один раз. Вадим стоял на том же месте. Пальто казалось велико на размер, или он сам в нём стал меньше.
В машине Людмила Викторовна сказала:
— Завещание сделаем сразу, пока я в базе. Займёт полчаса.
— Сразу, — согласилась Наталья.
Тимофей Павлович смотрел в окно. Тополя вдоль дороги стояли ещё голые, только верхушки позеленели.
— Наташ. Летом съездим в Пирогово. Покажу тебе буфет в зимней комнате.
— Я помню про буфет.
— Помнишь. — Он усмехнулся. — Ты вечно всё помнишь.
Иск Вадим забрал за три дня до заседания. В графе причины написал: «По договорённости сторон». Никакой договорённости не было. Наталья уточнять не стала.
В первые выходные июня они поехали в Пирогово. Наталья, Маша, Тимофей Павлович. Пахло смородиной и прогретым деревом. В зимней комнате стоял буфет. Тёмный, с фигурными дверцами, с латунными ручками, которые давно потемнели. Тимофей Павлович провёл ладонью по полке.
— Отец мой покупал в тридцать девятом, на барахолке.
— До войны, — сказала Маша.
— До войны. Если кто-нибудь нормально его отреставрирует, когда меня не станет.
Наталья молча взяла его за руку. Как он всегда брал её за локоть. Сухие тёплые пальцы.
Кожаная папка с тремя документами лежала в это время в сейфе у Людмилы Викторовны. Доверенность, дарственная, завещание. Три бумаги, которые соединяли четыре поколения, с пропуском одного.
Имела ли Наталья право взять то, что давало ей чужое по крови, но своё по тридцати годам, или Вадим справедливо считал, что дача должна остаться в роду? Тимофей Павлович решил сам, без её давления, но кому от этого легче. Раз в несколько дней здесь появляется такая история. О таком в семьях спорят тихо, за закрытыми дверями. Подпишитесь, если хотите читать дальше.