Глава 8 последняя
Эпилог
Сорок лет прошло. Сорок долгих лет.
Как Нины не стало. Совсем. Только память о ней осталась — в стенах дома, в старых фотографиях, в сердце матери, которое билось, но не видело света.
Сын её, Алексей, вырос. Выучился на шофёра — дед Семён Матвеевич когда-то говорил: «Лёшка, у тебя руки к технике тянутся, не пропадёшь». Не пропал. Грунтовки разбитые, трассы дальние, кабина грузовика стала ему вторым домом. Женился — привёл в дом тихую, ласковую девушку из соседнего села. Родился сын. И назвали его Семёном — в честь деда, Семёна Матвеевича.
Семён Матвеевич не дожил. Ушёл тихо, по-мужски — сидел на крыльце, курил, смотрел на закат и замер. Мария Романовна осталась одна. Да не одна — с внуком Лёшкой, Ларисой невесткой, правнуком Сёмкой, с памятью о Нине, которая не отпускала ни на день.
Годы согнули её, ослепили. Глаукома — врачи сказали, не лечится. Теперь Мария Романовна передвигалась по дому медленно, ощупывая стены палочкой. На улицу её выводили под руку — посидеть на лавочке, подставить лицо солнцу. Она уже не видела ни неба, ни деревьев, ни трёх домов напротив. Только свет — размытый, тёплый, где-то там, за бельмом.
Внук Семён — Сёмка, тринадцатилетний сорванец — копался на чердаке. Лето, жара, скука. Среди хлама, пыли и старых журналов он нашёл магнитофон. Катушечный, тяжёлый, «Астра» — когда-то его принёс дед Семён Матвеевич, записывал голоса, да так и забросил. Рядом — бобины в картонных коробках. Мальчик повозился, подключил, вынес на веранду.
Алексей, его отец, возился у машины — капот открыт, голова в моторе. Звякали ключи, матюгался шёпотом. Мария Романовна сидела на скамеечке у стены, грела кости в полуденном солнце, дремала. Палочка лежала на коленях.
Сёмка нажал кнопку. Долго шипело, трещало, скрежетало — лента старая, техника древняя. А потом — как чудо. Сквозь треск и шум пробился голос. Тонкий, чистый, живой.
«Побелею, поседею, как земля зимой…»
Алексей выронил ключ. Не поднял. Замер, опершись о крыло. Узнал. Он бы этот голос узнал из тысячи — голос матери, которую помнил только на старой фотографии и вот теперь — на плёнке.
«Я тобой переболею, ненаглядный мой…»
Мария Романовна вздрогнула. Голова её, седая, трясущаяся, медленно повернулась в сторону веранды. Слепые глаза смотрели туда, откуда шёл звук, — и вдруг в них что-то блеснуло. Не зрение вернулось. Слёзы.
Она не плакала много лет — выплакала всё, когда хоронила Нину. Но тут — не сдержалась. Слёзы покатились по морщинистым щекам, закапали на старенькую кофту, на палочку. Тихо, без звука. Только пальцы, сухие, узловатые, вцепились в подлокотник скамейки.
Алексей стоял у машины, низко опустив голову. Сёмка смотрел на магнитофон, открыв рот. Жена Алексея вышла на крыльцо, замерла, прижав руку к губам. Только Мария Романовна плакала. Потому что нет на свете матери, которая не узнала бы голос своей дочери. Даже через сорок лет. Даже сквозь треск и шум. Даже слепая.
«До небес и бездн достану, время торопя,
И совсем твоею стану — только без тебя…»
Солнце стояло высоко. Со стороны реки тянуло свежестью. А на веранде играл голос Нины — молодой, сильный, надрывной. Тот самый, которым она когда-то на сцене заставляла замолкать целые залы.
Мария Романовна не ответила. Она улыбалась сквозь слёзы и слушала. Потом прошептала — одними губами:
— Доченька… пришла на минутку…
Лента крутилась. Голос плыл над двором, над домом, над домами на краю деревни, которые смотрели на рассвет — каждый день, каждое утро, уже сорок лет без Нины.
«Переходы, перегрузки, долгий путь домой…
Вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой…»
Автостоп щёлкнул. Тишина упала тяжёлая, как одеяло. Но никто не шевелился.
Сёмка перемотал, нажал снова. И снова запела Нина — про любовь, про жизнь, про то что любовь — она не умирает. Она только уходит в песню.
Конец