— Ольга? Ты ли это? Вот так неожиданность!
Я вздрогнула и повернулась. Передо мной стояла Тамара — моя школьная подруга из Лугового. В огромном городском гипермаркете, среди овощей и молочных рядов, я встретила знакомое лицо! Все та же челка торчком, веснушки на носу и живые глаза. И не скажешь, что женщина одна растит троих детей.
— А ты, Тамара, вообще не меняешься! — я искренне улыбнулась. — Выглядишь отлично, прямо сияешь.
— Ну, мы же за городом живем, Оль! — подмигнула она. — Там и воздух другой, и вода, и люди попроще.
Она задела больное. Я ведь в город не от хорошей жизни уехала. В Луговом у меня было всё. И главное — была семья. Свой дом на краю деревни, где из окна видно поле. Но Роман, мой муж, решил, что ему «тесно» стало. Загулял так, что вся улица обсуждала. Я терпеть не стала — собрала детей, Игоря с Дашей, и в чем было, в город подала. Дом потом продали, деньги поделили. На мою долю я едва наскребла на крошечную однушку в спальном районе. А Романа я и знать не хотела. Вычеркнула, будто и не было. Но у Тамары были другие планы — она явно приехала в город с полной корзиной деревенских новостей.
— Ты как сама, родная? — она облокотилась на тележку, настраиваясь на долгий разговор. — Мужчину нашла в городе? Наверное, поклонников тьма?
Я горько усмехнулась и отвела глаза на полку с макаронами.
— Я-то? Нет, Том. Знаешь, как-то не до того. Вся жизнь — замкнутый круг: работа, потом дети. В городе ведь всё иначе. Это у нас в деревне выгнал их во двор — и они до вечера на глазах. А тут — в школу отвести, из кружка забрать, через дорогу перевести. Вот и день пролетел, и сил нет. Скучаю, конечно, по нашему Луговому… Удобно там всё было, по-людски.
— Понятно. Скучаешь, значит?
— Ну, конечно, скучаю. Я бы, наверное, и не уехала, если бы Роман такую глупость не совершил.
— Да, Оль, твой, конечно, отличился. Это надо же было с этой Светкой связаться. На ней же лица нет. Мало того, ещё и женился на ней!
— Женился? — меня перекосило. Думала, он к ней просто ушел, а чтобы жениться!
— Да. Ты только уехала, она его и прибрала к рукам.
— Теперь, поди, вместе бедствуют…
— Да не скажи. Они, как сошлись, так Роман сразу работу сменил. Ушел от твоего фермера Кузьмича к этому, к Морозову. Тот, конечно, спрашивает по полной, зато и платит больше.
Тут я аж рот открыла. Кузьмич был местным фермером — мужиком добрым, но абсолютно бестолковым. У него вечно то комбайны ломались, то урожай гнил, то скотина болела. Платил он гроши, зато и не требовал ничего. Мой Роман там годами торчал. Придет с работы — не уставший, не пыльный, зато в кармане пусто. Я сколько его упрашивала: «Рома, ну сходи ты к Морозову! Хозяйство крепкое, техника новая, платит больше!». А он мне одно и то же: «Не пойду. Твой Морозов из людей жилы тянет, за каждую гайку отчитывает. Поссоримся мы, я человек свободный».
И вот теперь Тамара говорит мне такое.
— Да, — продолжала она, не замечая моего ошарашенного вида. — Пошел к Морозову. И, представляешь, работает! Морозов его даже другим в пример ставит, премию дал. Светка его в ежовых рукавицах держит, видать.
Я слушала, а в ушах шумело. Значит, со мной ему «воли» хотелось и за копейки у разгильдяя работать. А ради этой Светки, проходимцы деревенской, он и гордость свою забыл, и вкалывать начал как лошадь. Значит, могла я дождаться от него и достатка, и дома нормального, и жизни человеческой? Но не для меня он стараться стал. Не для своих детей.
— Ой, Олька, ты чего? — Тамара дотронулась до моего плеча. — Бледная какая-то стала. Зря я, наверное, разболталась…
— Нет-нет, всё хорошо, — выдавила я из себя улыбку. — Рада за него. Честно. Значит, нашел человек свое счастье.
— И что ты думаешь? — продолжала она, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — У твоего деньги появились, так он хозяйство завел.
— Хозяйство? — переспросила я, не веря своим ушам. — Да не смеши меня!
— Серьезно говорю, Оль, я врать не буду. Они же сейчас у Светкиных родителей в Луговом живут. А у тех, сама помнишь, сараев этих, загонов… Вот он, твой Рома, и развернулся. Набрал живности: бычков, поросят. Сам чистит, сам кормит, по осени на мясо сдает.
— Так они у Светкиных живут?
— Ну да, пока у них. Пока свой дом не построили.
Тут у меня ноги окончательно подкосились.
— Они еще и дом строят? — прошептала я.
— А то! — Тамара закивала. — Участок взяли на окраине, где вид на пруд. Первый этаж уже готов. Сейчас вот второй доделывают, а там и крыша к зиме…
В голове не укладывалось. Я вспомнила, как месяц просила его на балконе порядок навести — там хлам от прежних хозяев годами копился. Роман только отмахивался: «Завтра, Оль, устал я». А тут — дом! Свой! С нуля! Что с ним случилось?
— Подожди, Тамара… — я потерла лоб. — Ты, может, обозналась? Может, это отец Светкин строит, а Роман так, у него в помощниках?
— Да нет же! — отмахнулась она. — Я что, слепая? У нас вся деревня только об этом и говорит. Мужики у магазина ржут: мол, у Ольки Роман палец о палец не ударял, а тут строителем заделался. Все удивляются, как это его Светка так перевоспитала.
Я совсем поникла. Горько стало до слез.
— Понятно, — вздохнула я. — Значит, и меня обсуждают. Какая я была тряпка никчемная, мужика в руках держать не умела. А Светка — молодец, человека из него сделала.
— Да никакая ты не тряпка! — Тамара вдруг обняла меня за плечи. — Просто добрая ты слишком, Ольга.
— Добрая? И это плохо?
— Конечно. У нас с мужиком как на селе надо? Мужик — он как осел: пока не прикрикнешь, пока пинка не дашь — с места не сдвинется. А Светка… Ты же ее помнишь? Это не баба, это ураган! Она на него так орет — у соседей куры разбегаются. Он после ее «взбучки» сначала к Морозову летит как миленький, потом на стройку до темноты. А ночью, как пить дать, заставляет по супружескому долгу отчитываться, чтоб на сторону даже взглянуть сил не было. Строгая она. Чуть что — сковородка в ход идет. Вот он и шелковый стал.
Я стояла и слушала, как Тамара нахваливает методы моей «заместительницы». И с каждой секундой чувствовала себя всё большей дурой. Получается, моя любовь, забота и терпение ему были не нужны. Ему другое требовалось.
— Эй, ты чего расклеилась? — Тамара взяла меня за локоть. — Не принимай близко к сердцу! Просто… это тебе урок на будущее. Не надо с ними так, по-хорошему. Они же пользуются такими, как ты, за людей не считают, садятся на шею и ноги свешивают. Это в кино любовь-морковь, романтика. А в жизни всё как на ферме: пока не свистнешь, пока не гаркнешь — никто не побежит кормушку наполнять.
Она говорила, а я понимала — ведь в точку попала. Когда мы жили, я пылинки с него сдувала. Старалась, чтобы дома было спокойно, чтобы нервы ему не мотать — он же «на работе устал». Ничего не требовала, всё сама на своих плечах тащила. Думала — оценит, он же мужик, сам поймет… А он ушел к той, которая из него веревки вьет и криком строит. Где же справедливость, Господи?
Мы распрощались. Тамара покатила свою тележку к выходу, весело махая мне на прощанье, а я осталась стоять посреди рядов с крупами. Иду вдоль прилавков, а в голове мысли крутятся. Я-то всё это время Романа во всех смертных грехах винила, непутевым считала, горемычным. А дело-то, получается, и во мне было. Сама виновата, что не «пинала», что позволяла ему на диване плесневеть.
Но одна мысль вдруг кольнула меня, да так остро, что я даже остановилась.
«Раз у него деньги появились, раз дом строит и у Морозова в передовиках ходит… значит, и дети должны свою долю получать!».
Раньше я на алименты не подавала — жалела его. Думала: что с него взять? У Кузьмича в бумагах одни нули, официального дохода — кот наплакал. Думала — только нервы себе истреплю. А теперь-то ситуация другая! У Морозова всё строго, всё по закону, зарплаты белые. Пусть теперь папаша по документам платит, раз такой работящий стал. Завтра же пойду и подам на алименты.
Я выпрямила спину и решительно направилась к кассе.
— Спасибо тебе, Тамара, — прошептала я под нос, выкладывая продукты на ленту. — Ой, не зря мы встретились!