Глава 7.
Ноябрь тянулся серый, мокрый, с низким небом, которое давило на плечи. Нина с утра была сама не своя. Возилась по дому, переставляла чашки с места на место, заглянула к Алёше — тот играл в конструктор, послвнный в подарок с Урала, — и перекрестила сына.
— Мам, — сказала она Марии Романовне, — что-то сердце не на месте. Тревога какая-то. Лучше бы дома осталась.
— Так не ходи, — мать отозвалась от печи. — Скажешь — занемогла.
— Обещала. Как без Нины? — Нина усмехнулась своей привычной усмешкой, но глаза оставались серьёзными. — Сама знаешь.
Проводы в армию — дело в деревне святое. Сашку Гринева провожали — парня работящего, тихого, но с характером. Служить ему выпало на заставу имени известного земляка, на границу. Туда посылали самых лучших — отборных, надёжных, с крепкими нервами. Сашка, конечно, гордился. И вся деревня гордилась.
Столы накрыли в местном клубе — длинные, с клеёнками в цветочек, с селёдкой под шубой, с варёной картошкой и солёными огурцами. Посредине — бутылки с портвейном и самогоном, но это уже для молодёжи. Бабы чинно пили компот, мужики — по маленькой.
Нина вошла — и сразу стало светлее. Она умела вносить с собой что-то такое, от чего люди распрямлялись. В тёмном платье, с косой короной, с янтарными бусами — она была как огонёк в этой ноябрьской тьме.
— А вот и наша Нина! — закричали из-за столов. — Без неё и праздник не праздник! Садись, гостья дорогая!
Она села, улыбнулась, подняла фужер с соком. А глаза всё искали — одного. Того, кто сидел в дальнем углу за столом молодёжи. Василий пришёл — в новой рубахе, свежебритый, пахнущий одеколоном. Выпивал с ребятами, шутил, хохотал. А на Нину смотрел — мельком, украдкой, как всегда.
Вечер пошёл своим чередом. Пели — и Нина запела «Катюшу», и все подхватили. Танцевали — парни топали, девки кружились. Ребята выходили курить на крыльцо, сбивались в кучки, шептались. Всё было мирно. До той минуты, когда…
Когда словесная перепалка вспыхнула из ниоткуда.
Василий и Толик — сын дядьки Кирилла, того самого, из третьего дома. Ссора пошла из-за комбайна. Кто разбил? Кто не досмотрел? Чьи руки кривые? Слова летели сначала тихие, потом громче, потом — в лицо. Толик раскраснелся, вскочил из-за стола, бросил на Василия такой взгляд, что у сидящих рядом ёкнуло сердце.
— Ты ещё пожалеешь! — крикнул Толик и выскочил на крыльцо, хлопнув дверью.
В зале повисла неловкая тишина. Кто-то кашлянул. Потом Сашкин дядька поднялся, стукнул ложкой по стакану, начал здравицу — пожелания, напутствия. Все переключились, зашумели снова. Ссора забылась — так, мелкий бытовой скандал.
Но Нине стало ещё тревожней. Она поймала себя на том, что смотрит на дверь, куда вышел Толик. И на Василия — тот пил, хмурый, отмахиваясь от соседей.
Потом парни потянулись курить. Вышли на крыльцо — Василий с ними. Осенняя тьма, редкий снежок кружится под фонарём. Кто-то закурил, кто-то шутил. И вдруг…
Неистовый женский визг разрезал тишину.
Кто-то из баб закричал так, что стёкла задрожали. В клубе всё бросили — рванули на улицу. Нина побежала первой — не помня себя.
Фонарь на столбе выхватывал из темноты жуткую картину. Василий стоял, прижавшись к стене клуба. А напротив — Толик. С ружьём. Старым, охотничьим, но смертоносным. Толик был пьян, лицо перекошено, глаза бешеные.
— Я убью тебя! — кричал он, наставляя ствол. — Слышишь, Василий?! Убью!
Кто-то закричал: «Толя, брось!», «Одумайся!». Но Толик не слышал. Палец на спусковом крючке побелел.
И в ту же секунду из толпы выскочила Нина.
Она не крикнула. Не позвала. Просто — рванулась вперёд, как натянутая тетива, и встала между Василием и стволом. Раскинула руки — шире, чем можно. Встала спиной к нему, грудью к смерти.
— Не надо, — сказала тихо. — Не трогай его, Толя.
Толик её не слышал. Или не видел.
Прогремел выстрел.
Нину отбросило назад — она медленно, как падающая свеча, осела на землю. Платье быстро темнело, растекаясь чёрным по синему. Кто-то закричал снова. Кто-то кинулся к ней.
— Нина! Нина, что ж ты?!
Василий стоял как вкопаный. Он смотрел на неё — на женщину, которую никогда не любил, которая родила от него сына, которую он использовал по ночам, как отдушину, — и не мог пошевелиться. Ни рукой, ни ногой.
— Машину! — заорал кто-то из мужиков. — Срочно машину! В больницу! Она ещё жива!
Кто-то побежал к телефону — вызывать милицию. Кто-то кинулся к грузовику, стоявшему у конторы. Толика скрутили, отобрали ружьё. Он не сопротивлялся — вдруг обмяк, сел на землю, закрыл лицо руками.
А Василий наконец очнулся. Он подхватил Нину на руки — лёгкую, как пёрышко, — и понёс к машине. В кабине грузовика сел положил к себе на колени, прижал к груди, не отпускал. Шофёр погнал по разбитой дороге, выжимая всё, что можно.
Всю дорогу Василий держал её на руках. Нина была в бреду — говорила с теми, кого давно нет в живых. С бабушкой Ириньей. С каким-то стариком, которого никто не знал. С цыганкой.
— Не спеши, красота, ой не спеши… — шептала она чужим голосом. — А то успеешь…
Потом открыла глаза — ясные, чистые, узнающие. Посмотрела на Василия — в упор, как когда-то на крыльце, когда он пришёл к ней в августовскую ночь.
— Ты в воду — и я за тобой, — прошептала Нина. — Ты в огонь — и я следом. Ты из огня выскочил, а я в нём и осталась…
— Нина, не говори, — он прижал её крепче. — Молчи, сейчас доедем…
— Не спеши, Вася, — губы её дрогнули в слабой улыбке. — А то успеешь… Я успела… — она вздохнула — глубоко, последний раз. — ненаглядный…мой...
И обмякла. Тепло ушло из её тела — сразу, как вода сквозь пальцы. Василий почувствовал это — и закричал. Закричал так, что шофёр вздрогнул и нажал на тормоз.
— Не смей! Не смей умирать! Нина! Нина!!!
Но Нина уже ничего не слышала. Она ушла. По той самой дороге, по которой всё время шла за ним — до последнего шага.
Грузовик стоял посреди ноябрьской дороги, фонари упирались в темноту, и мелкий снег кружился над кабиной. Василий сидел, прижимая к груди мёртвое тело, и тихо, по-звериному выл. А в деревне, в трёх домах на краю, зажглись окна. И долго не гасли — до самого утра.
Никто не знал, что эта ночь станет той самой, когда три дома окнами на рассвете встретят не просто новый день, а вечную память.
Нина не дожила до рассвета. Но рассвет пришёл — золотой, тихий, каким она любила его встречать. Стоя на крыльце, щурясь и улыбаясь своей особенной улыбкой, которую теперь никто никогда не увидит.
(продолжение следует)