Лена стояла в прихожей своей новой квартиры и смотрела, как мать Игоря — никакая она ей не свекровь, гражданский же брак — достаёт из сумочки розовую папку с золотым тиснением. Как будто там диплом, а не то, что там на самом деле.
— Леночка, мы тут с отцом подумали, — Тамара Викторовна улыбалась той самой улыбкой, от которой у Лены ещё на прошлый Новый год заныло под ложечкой. — Раз уж новоселье, надо всё по-человечески оформить.
На кухне гремел Игорь — открывал шампанское. На столе стояли тарталетки из «Вкусвилла», нарезка, оливье в пластиковом контейнере. Лена не успела ничего приготовить сама — три дня бегала по «Леруа Мерлен» за плинтусами, потому что бригада, которую привёл Игорь, опять что-то напутала.
— Что оформить? — спросила Лена и сама услышала, как голос у неё сел.
Свёкор — Анатолий Петрович, грузный мужик в свитере с оленями, хотя на улице уже плюс пятнадцать, — крякнул и положил папку на тумбочку рядом с ключами.
— Договорчик. Дарения. Половинку Игорьку отпишешь, и заживёте по-людски.
Сорок два метра на восьмом этаже в Реутове. Не центр, не сталинка, обычная панелька две тысячи десятого года, но своя. Своя — это слово Лена два месяца перекатывала во рту, как леденец.
Бабушкин дом в Калужской области ушёл за три миллиона восемьсот. Дом старый, но участок двадцать соток, газ, скважина — нашёлся москвич, который искал «дачу для души». Лена добавила миллион с лишним, что копила с зарплаты завпроизводством в общепите, и взяла однушку за четыре девятьсот. Без ипотеки. В сорок шесть лет первая в жизни своя крыша.
Игорь возник в её жизни полтора года назад. Познакомились на дне рождения у общей знакомой Светки. Он развёлся, она была одна давно. Сошлись быстро, переехал к ней в съёмную на Бабушкинской. Помогал с деньгами, не пил, не гулял — Лена не верила своему счастью.
А когда она сказала, что бабушка умерла и есть наследство, Игорь весь подобрался.
— Лен, ну так это же шанс. Я ремонт сам сделаю, у меня руки откуда надо растут. Бригаду свою приведу — мне отдадут вполцены.
И правда, привёл. И правда, командовал. Только Лена платила за всё со своей карты, а Игорь приходил вечером, тыкал пальцем в неровный угол и говорил Володе-плиточнику:
— Ты, брат, переделывай. Тут жить будем, не времянка.
«Жить будем» — это Лена тоже запомнила.
— Тамара Викторовна, я не очень понимаю, — Лена держала папку в руках, но открывать не торопилась. — Квартира куплена на мои деньги. Бабушка мне дом оставила, не Игорю.
— Ну так и я о чём! — мать всплеснула руками. — Ты ж не одна теперь. Игорёша полгода тут пластался, у него спина больная, между прочим. Ты ж его как родного, а он тебя. По-семейному надо.
— Мам, ну хватит, — Игорь вышел из кухни с бутылкой. — Лен, ты не пугайся. Это формальность. Чтоб я тут не как квартирант себя чувствовал.
— Я тебя квартирантом не называла.
— А чувствую так.
Анатолий Петрович сел на пуфик в прихожей — пуфик жалобно скрипнул — и начал расшнуровывать ботинки. Медленно. С видом человека, который пришёл надолго.
— Леночка, ты пойми, — он говорил, не поднимая головы. — Мы ж родители. Нам за сына обидно. Он тебе батареи менял, проводку перекладывал. Это ж не два рубля. Ты прикинь, бригаде сколько отдала бы, если б Игорь не пинал их каждый день?
— Я бригаде и отдала. Триста сорок тысяч.
— Это материалы. А голова? А организация? — свёкор наконец поднял на неё глаза, и в них не было ни капли стеснения. — Голова денег стоит.
Лена чуть не сказала, что Игорь до неё сидел без работы восемь месяцев и ел её котлеты. Но прикусила язык.
— Я подумаю, — сказала Лена.
— А чего тут думать? — Тамара Викторовна забрала у неё папку, открыла. — Тут уже всё готово. Нотариус знакомый, в понедельник съездите, подпишете. Доля — половина. По-честному.
— По-честному — это если бы мы с Игорем вместе покупали.
В прихожей стало тихо.
Игорь поставил бутылку на тумбочку рядом с папкой. Развернулся к Лене всем корпусом.
— Лен, я что-то не понял. Ты сейчас серьёзно?
— А ты серьёзно?
— Я серьёзно. — Он говорил тихо, но та особая тихость, от которой у Лены всегда холодели уши. — Я полгода в этой квартире как папа Карло. Я тебе старую плитку из ванной зубилом выдалбливал. Я Володе твоему звонил в десять вечера, чтоб он стояк не запорол. А ты мне сейчас — «не покупали вместе»?
— Игорь, я тебе за работу спасибо сказала. И я тебя сюда жить позвала. Но дарить половину квартиры — это другое.
— Это не другое. Это и есть «жить вместе». Или ты меня тут на птичьих правах держать собралась? Чтоб чуть что — на выход?
— Я никого на выход не отправляю.
— Ага. Пока. А завтра поссоримся — и я с чемоданом на лестнице.
Тамара Викторовна закивала так энергично, что зазвенели серьги.
— Вот! Вот об этом и речь! Леночка, ну ты ж сама понимаешь, мужик должен быть хозяином в доме. А какой он хозяин, если по бумагам — никто?
— Он мой гражданский муж. Не «никто».
— Гражданский — это вообще никто, по закону, — встрял Анатолий Петрович. — Ни наследства, ничего. Помрёшь, не дай бог, — а он на улице.
— Папа, ну чего ты сразу про «помрёшь», — поморщился Игорь, но как-то вяло.
Лена положила папку обратно на тумбочку. Руки у неё были обычные, не дрожали. Она в последние годы заметила за собой странную особенность: в самые гадкие моменты её тело становилось спокойным, как у врача на операции.
— Давайте за стол, — сказала она. — Остынет всё.
За столом было душно. Не от батарей — батареи Игорь, кстати, поставил отличные, тут не отнять, — а от того, как Тамара Викторовна жевала. Жевала и косилась на папку, которая так и осталась лежать в прихожей.
— Лен, ты салатик попробуй, — Игорь подвинул ей оливье. — Я знаю, ты любишь.
— Спасибо.
— Ты обиделась, что ли?
— Я думаю.
— Думай быстрее, а то остынет, — хохотнул свёкор и сам же закашлялся.
Лена ковыряла вилкой горошек. В голове крутилось одно: бабушка её, Антонина Степановна, когда Лену в восемнадцать лет бросил первый муж со словами «ты, Ленка, скучная», сказала: «Деточка, никогда никому ничего не отписывай заранее. Захотят — заработают. Не заработают — не жалко».
Бабушка пережила деда на двадцать лет. Дом отстояла, когда двоюродный брат пытался отсудить долю «по справедливости». Лену вырастила, потому что мама умерла, когда Лене было четырнадцать.
— Лен, ну? — Игорь смотрел в упор.
— Я сказала — подумаю.
— А я говорю — сейчас решай. — Он отложил вилку. — Потому что если ты мне сейчас в глаза говоришь, что не доверяешь, — мне с тобой дальше делать нечего.
— Это шантаж, Игорь.
— Это правда жизни.
Тамара Викторовна положила свою тёплую ладонь на Ленину руку. Лена чуть не выдернула, но сдержалась.
— Леночка, ну что ты, как маленькая. Это ж не чужие люди. Это семья. А в семье всё пополам — и радости, и метры.
— У нас не семья. У нас гражданский брак.
— Так распишитесь! — обрадовалась Тамара Викторовна. — Распишитесь, и квартира всё равно твоя останется, она ж добрачная. А долю просто подаришь, для спокойствия. И всем хорошо.
Вот тут Лена поняла, что они всё посчитали. Не сегодня, не вчера — давно. Может, ещё с того дня, когда она впервые сказала Игорю про дом в Калуге.
— Я в туалет, — Лена встала.
Туалет был совмещённый — однушка же. Лена закрыла защёлку, села на крышку унитаза и достала телефон. Открыла переписку с подругой Светкой, той самой, у которой их с Игорем когда-то познакомили. Начала писать: «Свет, они мне договор дарения принесли», — и стёрла. Что Светка скажет? Светка скажет «выгоняй», а у неё самой муж двадцать лет, она в таких делах ничего не понимает.
Лена убрала телефон. И тут вспомнила.
Радионяня.
Глупость, конечно, но месяц назад, когда сестра Игоря приезжала с младенцем погостить на выходные, Игорь притащил из «Детского мира» радионяню. «Чтоб Алинка спала, а мы рядом сидели и не мешали». Алинка уехала, радионяня осталась валяться на полке над холодильником. Лена её даже выключить забыла — лампочка горела, она думала, надо батарейки вынуть, но руки не дошли.
А приёмник стоял в комнате. На тумбочке. Под кучей салфеток.
Лена вышла из туалета. На кухне Тамара Викторовна громко рассказывала про какую-то соседку, у которой невестка «оказалась прошмыгой». Лена прошла мимо, в комнату, сделала вид, что ищет шаль — мол, прохладно, — и нащупала под салфетками приёмник. Лампочка горела. Тихо-тихо, на минимальной громкости, шипел голос Тамары Викторовны:
— …а эта сидит, мордой кривит…
Лена сунула приёмник в карман халата — она была в домашнем, переодеться к гостям не успела — и вернулась к столу.
— Игорь, помоги, пожалуйста, на кухне, — сказала она. — Чайник не включается.
— Сейчас.
Они вышли вдвоём. Лена включила чайник — он включился прекрасно — и сказала:
— Игорь, мне надо пять минут. Я к Светке вниз сбегаю, она тортик передала, забыла занести.
— Сейчас? Гости же.
— Пять минут. Развлекай родителей.
Она накинула куртку прямо поверх халата, сунула ноги в кроссовки и вышла на лестничную клетку. Поднялась на пролёт выше — туда, где никто не ходит, потому что лифт прямо у квартиры. Села на ступеньки. Достала приёмник. Прибавила громкость.
— …ну она же дура, мам. Реально дура, — голос Игоря, расслабленный, почти весёлый. — Ты главное не дави сегодня. Подпишет — хорошо. Не подпишет — у меня план Б.
— Какой план Б, сынок?
— Распишемся. Я её уговорю, она хочет. Распишемся, я там полгодика подожду, потом начну долбить — мол, давай я ремонт ещё доделаю, кухню новую, всё такое. Вложусь по-крупному. Чеки буду собирать. И через годик подам на раздел — там по практике если вложения улучшили имущество существенно, суд долю даёт. Адвокат сказал — реально, особенно если я ещё пропишусь.
— Сынок, а если не даст прописаться?
— Даст. Она меня любит, дурочка. Я её на жалость возьму — мол, у меня регистрации нет, на работу не берут. Прописаться-то можно и без доли, это разные вещи. Главное — зацепиться.
— Ох, Игорёша, рисково.
— Мам, ну а как иначе. Сорок два метра в Реутове — это пять с половиной миллионов. Половина — два семьсот. Где я ещё столько подниму? Я ж не Абрамович.
Пауза. Звякнула вилка. Анатолий Петрович что-то буркнул, но микрофон его не взял.
— Ты, главное, сегодня дави на договор. Если подпишет — мы в шоколаде. Не подпишет — играем долгую.
— А если она тебя выгонит? Сейчас, после разговора?
— Не выгонит. Куда ей. Сорок шесть лет, морда уставшая, мужиков очередь не стоит. Она за меня держится зубами. Я с ней ещё с того момента, как про наследство услышал, тяну. Думаешь, я б на ней по любви женился? Мам, ты чего.
Лена выключила приёмник.
Посидела на ступеньках минуты три. На площадке пахло кошками и краской — соседи сверху красили дверь. Где-то внизу хлопнул мусоропровод.
Лена встала, отряхнула халат от пыли. Спустилась на первый этаж и вышла на улицу. Перешла дорогу, села на лавочку у детской площадки. Достала телефон. Набрала номер. Не Светке.
— Алло, Виктор Сергеевич? Это Лена, племянница Антонины Степановны. Помните, вы у бабушки документы вели? Да… Да… У меня вопрос юридический. Срочно. Можете завтра принять?
В квартиру Лена вернулась через полчаса. Без торта — какой торт.
— Ты где была? — Игорь выскочил в прихожую. — Я тебе пятнадцать раз звонил.
— Телефон в халате забыла. — Лена сняла куртку. — Прости.
Все сидели за столом. Тамара Викторовна нарезала шарлотку, которую сама же и принесла. Анатолий Петрович разлил по третьей.
— Лен, ну так что? — мать Игоря смотрела на неё снизу вверх, ласково.
Лена прошла к столу. Села на своё место. Взяла кусок шарлотки.
— Я подумала. Я подпишу.
Игорь резко выдохнул. Тамара Викторовна расцвела.
— Ну вот! Ну я ж говорила! Леночка, умница, золото!
— Только не половину.
— А сколько? — Игорь подобрался.
— Одну сотую. Одну сотую долю. Это, если что, ноль целых сорок две сотых квадратного метра. Ровно столько, сколько ты вложил своим трудом сверх материалов, которые я оплатила. По моим подсчётам.
За столом стало очень тихо.
— Ты издеваешься? — голос Игоря сел.
— Нет. Я серьёзно. Сотая доля — это юридически нормально. Будешь сособственником. Сможешь даже прописаться — по закону хватит. Всё, как ты хотел.
— Лен. — Игорь говорил медленно. — Сотая — это плевок в лицо.
— А половина — это плевок мне.
— Ах ты дрянь какая, — выдохнула Тамара Викторовна и сама удивилась, что сказала вслух.
— Мам, — Игорь поднял руку. — Лен, ты сейчас или подписываешь как договорились, или я собираю вещи. Я с такой жмотиной жить не буду.
— Хорошо.
— Что — хорошо?
— Собирай.
Игорь смотрел на неё, не моргая. Ждал, что она засмеётся, скажет «ладно, шучу». Лена ела шарлотку. Шарлотка была сухая и невкусная — Тамара Викторовна явно муки переложила.
— Ты что, серьёзно?
— Игорь, я тебе на лестнице полчаса слушала, как ты с матерью обсуждаешь, как меня будешь «отжимать». Радионяня, знаешь, такая штука. На кухне передатчик, в комнате приёмник. Я её включённой забыла.
В этот раз тишина была другая. Гуще.
Анатолий Петрович первым нашёлся:
— Какая ещё радионяня? Игорь, она чего несёт?
— Та, которую Игорь для Алинки покупал. — Лена встала, открыла верхнюю полку над холодильником. Достала белую коробочку с лампочкой. — Вот эта. Передатчик. А приёмник у меня в кармане лежал, когда я «к Светке за тортиком ходила». Хотите послушать запись? Я на телефон с приёмника записала, прямо в подъезде. Качество не очень, но «не Абрамович» — отчётливо слышно.
Игорь побелел.
— Лен, это не то, что ты подумала.
— А что я подумала?
— Мы… мы шутили. Мы с мамой так шутим.
— Очень смешно.
— Ленк, ну ты же понимаешь, я люблю тебя.
— Игорь. Бери инструменты. Бригаде я сама позвоню, остатки доделаю с другими ребятами. Вещи свои собирай в течение часа. Папка ваша — заберите, не нужна мне.
Тамара Викторовна вскочила, опрокинув стул.
— Ты что себе позволяешь?! Мы тебя как родную! Игорёша на тебя полжизни положил!
— Полтора года, Тамара Викторовна. Не полжизни.
— Да ты ему в подмётки не годишься! Он за тобой как за барыней ходил, а ты!..
— Тамара, — Анатолий Петрович тяжело поднялся. — Пошли. Сын, собирайся.
— Толь, да ты что! Она нашего ребёнка на улицу!
— Пошли, я сказал.
Свёкор оказался единственным, у кого хватило достоинства не доругиваться. Он надел свои ботинки — медленно, обстоятельно, — взял с тумбочки розовую папку и сунул её под мышку. Жене кивнул на дверь.
Игорь стоял посреди кухни и смотрел на Лену.
— Ты пожалеешь.
— Возможно.
— Я найду, как тебя достать.
— Игорь, у меня запись. И юрист на завтра. Если ты сюда сунешься после того, как заберёшь вещи, — я вызываю полицию.
Они собирались сорок минут. Игорь швырял в спортивную сумку футболки, зарядки, какие-то провода. В прихожей выросла гора: ящик с инструментами, шуруповёрт в кейсе, перфоратор — всё, что он называл «своим вкладом».
Тамара Викторовна на прощание плюнула на коврик у двери. Натурально, плюнула. Лена молча вытерла бумажным полотенцем.
Игорь в дверях остановился.
— Лен. Последний раз. Подумай. Я ж к тебе нормально.
— Иди, Игорь.
Дверь закрылась. Лена накинула цепочку. Постояла в прихожей. Прошла на кухню.
Шарлотка осталась на столе. Лена взяла нож, отрезала кусок, который ела сама, выбросила в ведро. Остальное завернула в плёнку — отдаст утром соседке снизу, у той собака, собаке всё равно, сладкое или нет.
Села за стол. Достала телефон. Открыла «Госуслуги». Нашла раздел «недвижимость», проверила выписку. ЕГРН висел на её имя — Елена Михайловна, единоличная собственность, обременений нет. Скриншот сохранила в отдельную папку.
Потом открыла переписку с бригадиром Володей. Написала: «Володь, привет. Игорь у нас больше не работает. Если что — звони мне напрямую. И ключи запасные, которые я ему давала, верни, пожалуйста, завтра. Поменяю личинку».
Володя ответил через минуту: «Лен, понял. Я, если честно, давно ждал. Он тут такое про вас говорил — повторять стыдно. Личинку давайте я сам поменяю, за час сделаю, материал свой».
Лена прочитала. Перечитала. Положила телефон экраном вниз.
Встала, подошла к холодильнику. Сняла радионяню — белую коробочку с моргающей зелёной лампочкой. Подержала в руке. Покрутила. Нашла кнопку «выкл», нажала. Лампочка погасла.
Положила коробочку в верхний ящик кухонного гарнитура, к чайным ложкам. Закрыла ящик.