Она завоевала Крым, переписывалась с Вольтером и превратила Россию в первую державу Европы. А в личной жизни раз за разом выбирала мужчин, которые ей изменяли, скучали рядом с ней или тихо тянули власть из рук.
Это не слабость. Это кое-что интереснее.
София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская приехала в Петербург в 1744 году — пятнадцатилетней немецкой принцессой из небогатой семьи, без приданого, без связей, почти без шансов. Её привезли как невесту наследника Петра Фёдоровича. Она приняла православие, взяла имя Екатерина Алексеевна и с первого же дня принялась учить русский язык — с таким рвением, что простужалась, занимаясь ночью у открытого окна.
Пётр этого не замечал.
Он был её троюродным братом и полной противоположностью. Эмоционально неуравновешенный, увлечённый прусскими военными игрушками, он открыто насмехался над православием — в стране, где это было равносильно политическому самоубийству. Свадьба в 1745 году прошла с пышностью, которой позавидовали бы европейские дворы. А потом двери спальни закрылись — и воцарилась тишина.
«Не могу сказать, чтобы он мне нравился или не нравился. Никогда мы не говорили между собою на языке любви», — написала Екатерина позже в своих мемуарах.
Девять лет она ждала. Читала — запоем, всё подряд: Монтескьё, Вольтера, историю России, римское право. Заслужила расположение двора, гвардии, духовенства. Пока Пётр играл в солдатики и демонстративно восхищался Фридрихом Прусским — врагом, с которым Россия воевала в Семилетней войне, — его жена становилась всё более русской, чем любой урождённый петербуржец.
Это была молчаливая война. И она её выигрывала.
В 1754 году родился сын Павел. Злые языки тотчас зашептались: настоящий отец — камергер Сергей Салтыков, симпатичный и обаятельный придворный, с которым у Екатерины был роман с 1752 года. Через две недели после рождения мальчика Салтыкова отправили посланником в Швецию. Быстро и тихо. Так двор решал неудобные вопросы.
Екатерина скучала. Не по нему — по разговору. По человеку, который видел бы в ней не тело рядом, а собеседника.
Следующим стал молодой поляк Станислав Понятовский. Он был единственным иностранцем в её списке и, пожалуй, единственным, кто влюбился по-настоящему. «Всё моё существование было посвящено ей», — признавался он в мемуарах. Их связь продолжалась три года. Екатерина помогла ему в итоге получить польский трон — почти как утешительный приз за разрыв. Он правил до 1795 года, когда под давлением той же Екатерины подписал отречение.
Ирония? Ещё какая.
В 1762 году Пётр III, наконец, стал императором — и немедленно начал демонтировать всё, что успели выстроить. Он вернул Пруссии земли, завоёванные русской кровью, оскорбил гвардию, открыто говорил о намерении отправить жену в монастырь и жениться на фаворитке Елизавете Воронцовой. Когда на дипломатическом обеде Екатерина отказалась поднять тост за прусского короля — своего врага — Пётр при всех назвал её дурой.
Этот момент стал точкой невозврата.
28 июня 1762 года гвардия присягнула Екатерине. Переворот занял несколько часов. Пётр подписал отречение и через неделю скончался — официально от «геморроидальных колик», усиленных алкоголем. Большинство историков считают версию об убийстве правдоподобной. Причастность Екатерины — вопрос, на который нет окончательного ответа.
Она стала императрицей. И вот тут история делает кое-что интересное.
Женщина, которая 17 лет провела в браке без любви, которая выучила язык чужой страны из чистого упрямства, которая читала философов и переписывалась с лучшими умами Европы — эта женщина в личной жизни снова и снова выбирала не то.
Граф Григорий Орлов — красавец, герой переворота — был рядом 12 лет. Она даже думала выйти за него замуж. Остановило одно соображение, которое она сформулировала в письме к нему с обезоруживающей точностью: «Обвенчавшись, мы обречём себя на судьбу Петра III». Орлов изменял ей открыто и беззастенчиво. В 1772 году она его отпустила.
Потом был Григорий Потёмкин — единственный, кого большинство историков считают по-настоящему равным ей. Он был на 10 лет моложе. Умён, груб, непредсказуем, блистателен. Есть серьёзные основания полагать, что в 1775 году они тайно обвенчались. Их переписка полна нежности, которую Екатерина редко позволяла себе публично: «Сударушка моя, сердечушко бесценное». Он перестал быть фаворитом через два года — но остался вторым человеком в государстве до самой своей кончины в 1791 году.
И — невероятная деталь — именно Потёмкин начал подбирать для неё следующих фаворитов. Сам. Тщательно отбирая тех, кто не станет его политическим конкурентом.
Александр Ланской появился по его рекомендации. И оказался неожиданным. Он был моложе Екатерины на 29 лет, не рвался к власти, не интриговал, не изменял. Они вместе читали французских просветителей, обсуждали итальянских эссеистов, штудировали философию. «Мы увлекаемся и приобретаем бесчисленные познания», — писала она с искренним восторгом.
Впервые за долгие годы рядом был родственный ум.
Ланской умер в 1784 году — от ангины, внезапно, в 26 лет. Екатерина несколько недель не могла работать. Это был, пожалуй, единственный раз, когда она позволила себе настоящее горе.
Дальше — пёстрая череда: красавец-гусар, которого Потёмкин забраковал за страсть к картам; скрипач Иван Римский-Корсаков, которого она приблизила после его игры и выставила, поймав на измене; угрюмый Ермолов, которого сама же бросила. Александр Дмитриев-Мамонов писал стихи и пьесы — и изменял. Ожидаемо.
Последним стал 22-летний Платон Зубов. Екатерине было за шестьдесят.
Зубов оказался другим. Не романтиком, не интеллектуалом — политическим игроком. Он влез в управление государством, раздавал и отбирал должности, выбил из стареющей императрицы состояние в 20 миллионов рублей. Даже Потёмкин, человек несокрушимой воли, грозился «приехать и вырвать зуб» этому юному выскочке. Не успел — умер в 1791-м.
В ноябре 1796 года Екатерина II скончалась от инсульта. Зубов пережил её на 36 лет.
Назовём вещи своими именами. Она была, возможно, самым умным государственным деятелем своего времени. Под её управлением Россия получила выход к Чёрному морю, присоединила Крым, разделила Польшу, выстроила систему образования, основала Эрмитаж. Вольтер называл её «Северной Семирамидой». Британский историк Саймон Себаг-Монтефиоре отмечал, что она «приближала мужчину только тогда, когда считала, что вступает в долгие и серьёзные отношения».
Каждый раз — искренне. И почти каждый раз — не то.
Большинство её фаворитов были моложе на 17, 25, 29 лет. Плохо образованы или политически опасны. Изменяли, скучали, тянули власть — или умирали некстати. Единственные двое, с кем она говорила как равная — Потёмкин и Ланской — либо переросли в нечто большее, чем роман, либо исчезли слишком рано.
Подумайте об этом.
Женщина, которая переписывалась с Дидро, которая реформировала российское законодательство по духу французского Просвещения, которая управляла страной в 17 миллионов человек — эта женщина искала в личной жизни то же, что и любая другая. Не власти над мужчиной. Разговора.
Просто найти собеседника, когда ты — Екатерина Великая, оказалось труднее, чем завоевать Крым.