В зале Нюрнбергского трибунала подсудимые держались с показным безразличием. Геринг негромко переговаривался с соседями, Кейтель листал бумаги. Когда прокурор объявил имя следующего свидетеля — бывшего генерал-майора вермахта Эрвина фон Лахузена — в первых рядах кто-то даже усмехнулся.
Через час Геринг кричал на весь зал: «Мерзавец! Предатель! Мерзкий изменник!»
Кейтель прикладывал платок к лбу и жаловался на сердце.
Один генерал опустошил целый ряд военных преступников — не обвинениями прокуроров, а дневниковыми записями, которые он вёл по приказу собственного начальника. И именно эта история — о людях, которые внутри преступной системы пытались хотя бы задокументировать то, что происходит, — остаётся почти неизвестной широкой аудитории.
Эрвин фон Лахузен руководил вторым отделом Абвера — немецкой военной разведки. Его подразделение занималось диверсиями и саботажем, а под его командованием находился знаменитый полк «Бранденбург», выполнявший специальные операции в тылу противника. По меркам Третьего рейха — человек системы.
Но был один нюанс. Его непосредственный начальник — адмирал Вильгельм Канарис — с первых дней войны понял: они участвуют в чём-то, что не имеет ничего общего с военной операцией.
Канарис попросил Лахузена вести рабочий дневник. Фиксировать приказы, совещания, директивы. Как он объяснял в узком кругу: «Цель дневника — однажды показать немецкому народу и миру лидеров, которые сейчас решают судьбу своего народа».
Это был не акт героизма. Это было что-то тише и, возможно, страшнее — методичная фиксация преступлений изнутри.
Канарис регулярно направлял протесты против военных злодеяний в высшие инстанции, начиная с сентября 1939 года. Каждый раз наталкивался на стену: Кейтель отмахивался, Йодль игнорировал, Гитлер просто не слушал. Сам Канарис до конца войны не дожил — после провала заговора против Гитлера в июле 1944 года его арестовали и повесили в концлагере Флоссенбюрг за несколько недель до капитуляции Германии.
Дневник уцелел. И оказался в руках Лахузена.
На Нюрнбергском процессе он стал первым свидетелем, который изнутри описал механику чудовищных решений — не как абстрактный преступный замысел, а как конкретные совещания с конкретными людьми, конкретными словами и конкретными подписями.
Летом 1941 года, вскоре после начала войны с СССР, Лахузен присутствовал на совещании у генерала Рейнеке. За столом сидели: обергруппенфюрер СС Мюллер, отвечавший за «специальные мероприятия» в отношении военнопленных, полковник Брейер из отдела по делам военнопленных — и Лахузен как представитель Абвера.
Рейнеке открыл совещание просто. Он объяснил, что война с Россией — это не война двух государств. Это война двух мировоззрений. Красноармеец не является солдатом в обычном смысле. Он — идеологический враг. И должен получать «соответствующее обращение».
Под этим подразумевалось следующее: комиссары подлежат немедленному уничтожению. Все остальные военнопленные проходят «отбор» силами айнзацкоманд СД — специальных подразделений, которые прямо в лагерях определяли, кому жить, а кому нет.
Лахузен спросил Мюллера: по какому принципу ведётся отбор? По расовым признакам? По политическим убеждениям? «Скажите, — добавил он, — может, по размеру ботинок или росту военнопленного?»
Мюллер не ответил по существу. Ответил Рейнеке: экзекуции следует проводить в стороне от расположения немецких войск, чтобы не подрывать боевой дух армии.
Вот и всё, чего удалось добиться.
В этом — весь парадокс ситуации, который делает историю Лахузена такой горькой. Протесты были. Документированные, официальные, поданные через правильные инстанции. Они просто ничего не меняли. Единственная «уступка», которую Мюллер согласился сделать — расстреливать людей подальше от немецких солдат, чтобы те не видели. Не потому что это бесчеловечно. А потому что вредит дисциплине.
Масштаб того, о чём говорил Лахузен на процессе, был огромным.
За три с половиной года советские военнопленные в германском плену погибали с невероятной скоростью. Только в первые полгода войны — с июля 1941 по январь 1942-го — из примерно 3,3 миллиона красноармейцев, оказавшихся в плену, погибло около 2,2 миллиона человек. Немецкий историк Кристиан Штрайт в своём фундаментальном исследовании «Они нам не товарищи» называл это одним из наиболее систематических массовых уничтожений в истории Второй мировой.
Часть погибла на пересыльных маршах. Историк Виктор Земсков оценивал, что во время этапирования колонн было уничтожено около 400 тысяч человек — тех, кто просто не мог идти. Остальные умирали в лагерях: от голода, холода, эпидемий, или в ходе «отборов» айнзацкоманд.
Гитлер, по данным совещаний, известных Лахузену, в какой-то момент отменил решение переводить советских военнопленных на территорию Германии. Причина — катастрофические условия содержания в прифронтовых лагерях, эпидемии. Результат оказался чудовищным: людей просто оставили там, где они были. Без жилья, без питания, без медицинской помощи.
Лахузен лично видел часть этого во время фронтовых поездок вместе с Канарисом. Он делал записи.
Именно эти записи легли в основу его показаний в Нюрнберге.
Когда он объяснял принципы «отбора» военнопленных — как одни командиры айнзацкоманд руководствовались расовыми признаками, другие уровнем образования, третьи какими-то своими критериями — зал слушал в тишине. А потом Лахузен уточнил: всё это было не самодеятельностью низовых исполнителей. Это обсуждалось на официальных, плановых совещаниях. Председательствовал генерал Рейнеке, представлявший Верховное командование вермахта.
Кейтель почувствовал себя плохо.
Геринг закричал.
Существует деталь, которую обычно упускают, рассказывая об этой истории. Лахузен был послан на то совещание именно потому, что Канарис лично избегал Рейнеке — одного из самых убеждённых нацистских генералов. В офицерском кругу Рейнеке называли «маленьким Кейтелем». Канарис понимал: в прямом столкновении ничего не добьётся. Поэтому посылал Лахузена — с инструкцией попробовать фактическими аргументами хотя бы ограничить действие приказов.
Получилось немногое. Расстрелы просто перенесли за 500 метров от расположения войск.
Есть вопрос, который остаётся за рамками судебных протоколов: что делает человек, когда понимает, что участвует в преступлении, но уйти не может? Канарис выбрал документирование и тихое сопротивление внутри системы. Он протестовал. Официально, через правильные каналы. Фактически — безрезультатно. Позже он примкнул к заговорщикам, которые готовили покушение на Гитлера. И был казнён.
Лахузен пережил войну, дал показания, уехал в Австрию. Скончался в 1974 году.
Дневниковые записи, которые он вёл по приказу Канариса, стали одними из важнейших документальных свидетельств о механике принятия решений в нацистском командовании. Не потому что они открыли что-то неизвестное историкам. А потому что они показали: внутри системы были люди, которые понимали, что происходит. Понимали, фиксировали, протестовали — и не могли остановить.
И именно это, пожалуй, страшнее любого отдельного злодея.
Система, которая работает сама, без злодеев на каждом посту. Со своими бюрократическими протоколами, плановыми совещаниями, официальными возражениями, которые регистрируются и кладутся в стол.
Геринг кричал «мерзавец» — потому что в зале сидел человек, который всё это видел. И записал.