Кофе пах так, как пахнет только на кухне у отца.
Марина замерла в дверях. Три часа за рулём по сонной трассе, фуры с включёнными фарами в предрассветном тумане, мокрый асфальт, чёрные поля за обочиной. И вот она здесь. В доме, где каждая половица знает её шаги.
– Маринка, ты?
Голос из кухни, чуть хриплый, глуховатый. Виктор Петрович выглянул в коридор, щурясь без очков. В руке турка, из которой тянулся пар. Без очков он казался беззащитным, как ребёнок, разбуженный посреди ночи.
Ей тридцать четыре. Ипотека, Москва, менеджер проектов. А здесь она снова маленькая, приехавшая к папе на выходные.
– Заходи скорей, остынет! С пяти на ногах, чувствовал, что рано выедешь.
Она не говорила, во сколько будет. Но он знал. Отцы почему-то всегда это знают.
Кухня не изменилась ни на сантиметр. Обои в мелкий цветочек, жёлтые ромашки на голубом, чуть выцветшие у окна. Мама выбирала их в две тысячи девятом, ходила по магазину полтора часа, пока отец не сдался и не сказал:
– Бери любые, Наташ.
Холодильник «Бирюса» тянул свою единственную ноту, как уставший контрабас. На стене часы-ходики с кукушкой, которая давно замолчала, но стрелки крутились исправно.
На подоконнике герань. Красная, упрямая, живая. Мама посадила её лет пятнадцать назад, и та всё цвела, несмотря ни на что. Даже когда мамы не стало. Как будто не узнала об этом.
Марина села на свой табурет, слева от окна, спиной к тёплой батарее. Обхватила ладонями чашку с синей каёмочкой. Кофе обжигал пальцы через тонкий фаянс. Отец варил его всегда одинаково: крепкий, с щепоткой соли на кончике ножа и корицей. Рецепт он привёз из командировки в Турцию, когда Марины ещё не было на свете.
Мама смеялась: кто кладёт соль в кофе? Потом привыкла. И Марина привыкла. По этому вкусу с закрытыми глазами можно было определить, где ты находишься. Дома.
– Пап, у тебя тут всё по-прежнему, сказала она, оглядываясь.
Виктор Петрович опустился на стул напротив. В утреннем свете его лицо выглядело мягче, чем по видеосвязи. Морщины глубже, это правда. Виски белые, залысины заметнее. Но глаза такие же цепкие, как раньше.
– А зачем менять? Всё на своих местах.
Он отхлебнул кофе, помолчал. За окном светало, деревья в палисаднике проступали из темноты, одно за другим, как фигуры на старой фотографии. Сирень, которую мама посадила в год свадьбы. Рябина, которую притащила Марина из леса в третьем классе. Каждое дерево хранило свою историю, как слой краски на старом заборе.
– Слушай, сказал он вдруг.
– А поехали за грибами?
Марина чуть не поперхнулась.
За грибами. Они не ездили лет двенадцать. Последний раз при маме: вся семья в старой «Ниве», просёлочная дорога к Серебряному бору. Марине двадцать один, четвёртый курс. Мир казался огромным, щедрым и бесконечным. Казалось, впереди столько всего, что хватит на три жизни.
А потом всё ускорилось. Диплом. Москва. Первая работа, вторая, третья. Кредит за квартиру. Андрей, четыре года пустых вечеров и тихий уход, которого никто из знакомых не заметил. Звонки отцу по воскресеньям, каждый раз короче:
– Как дела? Нормально? Ну хорошо, пап. Целую.
– Какие грибы, пап? Сентябрь только начался.
– Самое время! Дожди прошли, белые полезли. Валерка, сосед, вчера полную корзину набрал за два часа. Представляешь?
В его голосе звучало что-то непривычное. Не просьба и не предложение. Тихая, осторожная надежда, словно от её ответа зависело больше, чем просто поездка.
Семь утра. Суббота. Целый свободный день, пустой и чистый, как лист бумаги.
– Поехали.
Сборы заняли двадцать минут. Виктор Петрович двигался по дому уверенно: каждая вещь на своём месте. Из кладовки, пахнущей сухой лавандой и старым деревом, достал две плетёные корзины. Из-под лестницы вытащил резиновые сапоги.
– Мамины. Тебе подойдут, у вас один размер.
Тёмно-зелёные, с потёртостями на носках. На левом, с внутренней стороны голенища, чёрным маркером: «Н.В.» Наталья Викторовна. Почерк аккуратный, учительский. Мама тридцать лет преподавала биологию в школе и привыкла подписывать всё, от тетрадей до сапог.
Марина натянула их молча. Подошли идеально. Что-то кольнуло в груди, словно эти сапоги помнили тропинки, по которым ходила мама. Траву, которую приминали её шаги. Грибные места, которые она знала наизусть и каждый раз находила первой.
Отец надел свою куртку, клетчатую, когда-то красную, а теперь выцветшую до неопределённого бурого. Повесил на плечо холщовую сумку с термосом, бутербродами и яблоком. Привычные, отработанные движения, повторённые сотни раз.
– Готова?
Кивнула. Горло перехватило, и она не стала ничего говорить. Вышла за ним на крыльцо, в прохладное утро, пахнущее сырой землёй и яблоками из соседского сада.
Ехали на его машине. «Рено Логан» двенадцатого года, двести тысяч километров по местным дорогам. Правое зеркало примотано изолентой: зацепил столб зимой, а в сервис так и не собрался. В салоне бензин, сосновая ёлочка-освежитель на зеркале и что-то ещё, неуловимое. «Шипр». Стиральный порошок. Просто отец.
Утро прохладное, градусов восемь. Над полями стлался туман, белый и плотный, как молоко в блюдце. Деревья по обочинам стояли неподвижно, и капли росы на листьях ловили первые лучи.
Отец вёл молча. Марина смотрела в окно и пыталась вспомнить, когда последний раз сидела рядом с ним вот так. Не через экран телефона. Не в динамике ноутбука. Плечо к плечу, в одном пространстве, в одном воздухе.
На похоронах мамы. Три года назад. Обратная дорога с кладбища, и ни одного слова на двоих. За окном тогда тоже были поля и тоже стоял сентябрь. Потом Москва. Потом расстояние, которое стало измеряться уже не километрами, а чем-то другим.
– Помнишь, как мы заблудились? Отец нарушил тишину, не отрывая глаз от дороги.
– Когда?
– Тебе лет десять было. Поехали вдвоём, мама осталась тетрадки проверять. И я свернул не туда. Два часа кружили по лесу.
Она помнила. Отчётливо, до мелочей. Мокрые ветки хлестали по лицу, комары звенели над ухом, под ногами хлюпала вода. А она шла за папой и ни капли не боялась. Потому что рядом с ним ничего плохого случиться не могло. Никогда.
– Ты тогда сказал, что мох растёт с северной стороны деревьев.
– Точно! И вышли ведь! Засмеялся. Негромко, хрипловато. Морщинки у глаз собрались в знакомый узор: так он смеялся всегда, сдержанно, но всем лицом.
Марина улыбнулась тоже. Впервые за долгое время.
К лесу подъехали около половины девятого. Туман рассеивался, но между стволами ещё держался молочной дымкой, и всё вокруг выглядело нездешним, акварельным. Звуки долетали приглушённо: хруст гравия, хлопок двери, шорох травы.
Марина вышла из машины и замерла. Воздух был другим. Не городской, пропитанный выхлопами и пылью. Не квартирный, с привкусом пластика и кондиционера. Этот воздух пах землёй, прелой хвоей, грибной сыростью и чем-то сладковатым, чему она не могла подобрать названия. Может, так пахла осень. А может, детство.
Виктор Петрович подал ей корзину, свою прижал к боку. Достал из кармана складной нож с тёмной деревянной рукояткой, раскрыл, проверил лезвие на ноготь.
– Дед точил. Сказал просто. Как факт, не нуждающийся в комментариях.
Вошли в лес.
Под ногами мягко пружинил мох, укрытый рыжей хвоей и палыми листьями. Берёзы стояли вперемешку с елями, белое на тёмно-зелёном, и свет сквозь кроны падал неровными пятнами. Будто кто-то рассыпал золотые монеты по земле. Далеко стучал дятел. Методично, размеренно, как метроном, отсчитывающий лесное время.
В городе отец выглядел старше своих лет: сутулился, шаркал, тяжело дышал на третьем этаже. А здесь, между деревьями, в утреннем свете, ему можно было дать сорок. Движения точные, шаг уверенный, спина прямая. Лес возвращал ему что-то, что город забирал.
Первый гриб нашёл он. Подберёзовик: тугая коричневая шляпка, крепкая белая ножка. Присел, аккуратно срезал у самой земли и положил в корзину. Потом поднял голову и улыбнулся, как мальчишка, нашедший монету в песочнице.
– Где один, там и десяток. Пошли.
И правда. За следующий час они набрали больше двадцати грибов. Подберёзовики шли чередой. Попались четыре подосиновика, рыжие и яркие, как маленькие фонари в траве. Два белых, настоящих, с массивными ножками и бархатными шляпками.
Марина находила гриб, приседала, оборачивалась:
– Пап, смотри! И он подходил, наклонялся, оценивал с серьёзностью хирурга, ставящего диагноз.
– Хорош. Режь аккуратно, грибницу береги.
В какой-то момент она поймала себя на мысли: ей хорошо. Просто хорошо, без причин и оговорок. Как бывает только в детстве. Солнце пробивалось сквозь кроны всё увереннее, прогревая плечи через ткань куртки. Пахло хвоей и сырой землёй. И рядом был папа.
– Пап, мама всегда говорила, что ты грибы не ищешь, а чувствуешь. Помнишь?
Он остановился. Не обернулся сразу. Постоял, глядя куда-то в просвет между берёзами, где свет ложился широкой полосой. Потом повернулся.
– Помню. Она много чего говорила. Я тогда слушал не всегда. А теперь вспоминаю каждое слово.
Что-то в его голосе изменилось. Марина уловила это не слухом, а кожей. Будто воздух вокруг стал на полградуса холоднее.
Поляну отец называл «наша». Небольшая, почти круглая, в кольце старых кривых берёз. Бревно посередине просело и заросло мхом, но лежало на прежнем месте. Как всё в жизни Виктора Петровича.
Он поставил корзину. Достал термос, два пластиковых стакана. Разлил кофе. Пар поднялся и растворился в прохладном воздухе, и на секунду запахло кухней, домом, всем сразу.
Сели рядом на бревно. Марина обхватила стакан обеими руками. Тишина вокруг была особенная. Не городская, которая на самом деле шум, просто привычный. Настоящая лесная тишина, в которой слышно, как падает лист. Как дышит земля. Как стучит собственное сердце.
– Маринка. Хочу тебе кое-что сказать.
Она повернулась. Отец смотрел не на неё, а на берёзу с обломанной верхушкой, торчащей из кроны чёрным пальцем.
– Думаю продать дачу.
Дача. Шесть соток в Красном Бору, сорок минут от города. Место, где прошло каждое лето. Где яблони склоняли ветки так низко, что можно было рвать яблоки, не вставая с кресла. Где мама варила варенье на веранде, и сладкий пар стоял до вечера. Где отец строил беседку, ругаясь вполголоса на кривые доски, и так и не достроил. Где Марина впервые поцеловалась с Витькой из соседнего участка, и ей было четырнадцать, и небо было такое синее, что хотелось щуриться.
– Как продать? Зачем? Голос вышел хриплым.
– А что с ней делать? Один не тяну. Крыша течёт, забор покосился, участок зарос. И ты не приезжаешь.
Последние три слова прозвучали тихо. Без упрёка. Просто факт, как температура за окном. Именно от этого стало больнее всего.
– Пап, у меня работа, ты же знаешь. Проекты, дедлайны, каждый день что-то горит.
– Можешь. Всегда могла. Не хотела.
Марина открыла рот. Закрыла. Потому что спорить было не с чем.
Тишина повисла между ними, как паутина. Минута. Ещё одна. Дятел перестал стучать. Даже лес, казалось, ждал.
– Я весной в больнице лежал. Виктор Петрович произнёс это тем же тоном, каким говорил о ценах на бензин или о погоде.
Марина поставила стакан на бревно. Медленно, осторожно, потому что руки вдруг стали ватными.
– Что? Когда? Почему не сказал?
– Зачем? Ты бы примчалась, забегала, переживала. Ничего серьёзного. Давление подскочило, покапали, попил таблетки. Неделю полежал и домой.
– Пап! Голос сорвался. В тишине леса это прозвучало резко, почти как крик.
– Как ты мог мне не сказать?
Он повернулся и посмотрел на неё. Глаза спокойные, внимательные. Точно такие, как в детстве, когда терпеливо ждал, пока она решит задачку по математике.
– Маринка. Мне шестьдесят два. Не жалуюсь. Просто хочу устроить всё так, чтобы тебе потом было проще. Дача разваливается, содержать дорого. Продам, вложу деньги. Тебе хоть что-то останется.
– Не нужны мне деньги. Сказала быстро, почти зло.
– Мне дача нужна. И ты мне нужен.
Слова вылетели раньше, чем она успела их обдумать. И повисли в лесном воздухе, между берёзами и мхом, между термосом и двумя стаканами остывшего кофе, между отцом и дочерью, которые три года разговаривали по телефону и ни разу по-настоящему.
Виктор Петрович молчал долго. Снял кепку, провёл ладонью по голове. Волосы совсем поредели, виски белые. Надел обратно.
– Когда мама заболела... Запнулся. Начал снова, осторожно, как по тонкому льду.
– Когда стало ясно, что дело плохо, я вдруг понял одну вещь. Всё, чем я занимался всю жизнь, все эти чертежи, проекты, согласования, переработки, всё было ради одного. Чтобы вечером прийти домой, увидеть её на кухне. И тебя. Маленькую, в пижаме с мишками, с молоком на верхней губе.
Он говорил медленно. Подбирал слова, как подбирал грибы: осторожно, только верные, без лишнего.
– А когда её не стало, я сел на кухне один и спросил себя: а для чего теперь? И не нашёл ответа. Три года ищу, Маринка. Три года.
Внутри у Марины что-то сдвинулось. Не больно, но ощутимо. Как когда снимают гипс с давно зажившего перелома, и рука впервые чувствует воздух.
– Пап, почему ты раньше этого не говорил?
– А ты спрашивала?
Берёзы стояли неподвижно. Солнце поднялось, и поляна осветилась целиком. Мокрая трава заблестела, как битое стекло.
Нет. Она не спрашивала. Звонила по воскресеньям, слышала «нормально», говорила «целую» и нажимала отбой. Думала, достаточно. Думала, так живут взрослые люди: коротко, ёмко, по делу. А на самом деле это называлось по-другому. У этого было имя, и имя было простое: равнодушие. Привычное, ленивое, незлое, но оттого не менее разрушительное.
– Я рассталась с Андреем. Марина сказала это вдруг, не планируя. Лес, и утро, и кофе, и отец рядом что-то сделали с её внутренними замками. Они просто щёлкнули и открылись.
Виктор Петрович посмотрел на неё. Не удивился. Или не подал виду.
– Давно?
– Полгода. Мы и расписаны не были, если честно. Четыре года просто жили вместе. Потом перестали.
– Обижал?
– Нет, пап. Хуже. Не замечал. Будто я часть обстановки: диван, телевизор, Марина. Утром уходил, вечером приходил. Ужин, сериал, сон. И ни одного настоящего разговора за четыре года. Ни одного.
Усмехнулась. Коротко, горько. И тут же замолчала, потому что в лесной тишине усмешка прозвучала пугающе громко.
Отец потянулся и положил свою ладонь ей на руку. Сухая, шершавая, тёплая. Рука, которая когда-то чинила ей велосипед. Держала, когда она училась кататься на коньках. Подбрасывала в воздух, и Марина визжала от восторга и страха одновременно. Эта же рука три года назад несла мамин гроб.
– Знаешь, что мне мама сказала перед... Осёкся. Сглотнул. Кадык дёрнулся. Продолжил:
– Позаботься о Маринке. Не деньгами. Разговорами.
У Марины защипало в носу. Стиснула зубы. Посмотрела вверх, на кроны берёз, на небо сквозь жёлтые листья.
– И я провалил это, получается. Голос ровный, но на последнем слове чуть дрогнул.
– Три года. Сидел один, молчал в стены. А ты там молчала в свои. И оба думали: правильно. Не нагружать. Не лезть. Дать пространство. А пространство оказалось пустотой.
На поляне они просидели ещё час. Может, дольше. Кофе давно остыл, и никто не заметил. Солнце пробилось окончательно, и лес вокруг загорелся осенними красками: жёлтое, рыжее, багряное, изумрудное. Паутина между ветками ловила свет и переливалась, как мишура на ёлке.
Марина рассказала ему всё. Про работу, которая забирает двенадцать часов в сутки и не возвращает ничего взамен. Про начальника, считающего крик мотивацией. Про квартиру на окраине, маленькую и холодную, где по утрам она пьёт растворимый кофе из кружки с надписью «Best Boss» и думает: ирония. Нет. Тоска. Про бессонницу по четвергам. Про ночь, когда проснулась в три часа и не смогла вспомнить, зачем встаёт каждое утро.
Отец слушал. Не перебивал. Не советовал. Не говорил «а я тебе сколько раз». Просто сидел рядом, и это оказалось больше всех советов на свете.
Потом говорил он. Про магазин через день: одна куриная грудка, один кефир, одна буханка. Про соседа Валерку, с которым иногда сидят на крыльце и молчат, и это единственное живое общение за неделю. Про бессонницу, свою, похожую на её. Про ночь, когда достал мамин халат из шкафа. Фланелевый, в синий горошек. Стоял в темноте, прижимая к лицу, а запах почти выветрился. Остался только намёк, тень запаха, и от этого хотелось кричать в потолок.
– Пап...
– Подожди. Дай скажу. Потому что если не сейчас, опять замолчу на три года.
Она кивнула.
– Я горжусь тобой. Мама гордилась бы тоже.
Он помолчал. Сорвал травинку, покрутил в пальцах.
– Ты сильная, умная, самостоятельная. В большом городе одна, и справляешься. Не каждому это дано. Пауза. Травинка хрустнула.
– Но я смотрю на тебя и всё равно вижу ту девочку. Десятилетнюю. Которая рыдала, когда хомяк умер. Помнишь Пушка?
Помнила. Рыжий толстый хомяк, два года в аквариуме без крышки. Когда он умер, Марина плакала весь вечер, а папа сидел рядом и молчал. Не утешал. Не говорил «мы нового купим». Просто был.
– И я хочу, чтобы ты знала. Пока я живой, тебе есть куда приехать. Поплакать, если надо. Помолчать. Выпить кофе. Поехать за грибами. Я тут, Маринка. Никуда.
Она не плакала. Дышала часто и глубоко, как после бега. Лес расплывался цветными пятнами, но глаза оставались сухими. Обняла его. Прижалась к куртке, клетчатой и выцветшей, пахнущей сосновой ёлочкой из машины и «Шипром». А он обнял в ответ. Крепко, двумя руками, как обнимал в детстве, когда она просыпалась от кошмаров и бежала к ним в спальню босиком, по холодному полу.
Никто ничего не сказал. Но это был самый настоящий разговор в их жизни.
Обратно шли не спеша. Грибы попадались по дороге: три белых на солнечном склоне, десяток маслят под ёлкой, россыпь лисичек на замшелом пне. Марина каждый раз оборачивалась:
– Пап, смотри! И каждый раз он подходил, наклонялся, кивал с серьёзностью эксперта:
– Хорош. Режь аккуратно.
Лес менялся вместе с ними. Или они менялись вместе с лесом. Туман ушёл окончательно. Всё стало чётким и ярким, как картинка в новых очках. Птицы расшумелись, перекликались невидимые, где-то высоко в кронах. Вдали залаяла собака. Пахло прогретой хвоей и нагретой солнцем землёй, как бывает только ранней осенью, когда лето ещё не совсем ушло, но уже оглядывается на прощание.
На опушке Марина остановилась.
– Пап. А беседку ты так и не достроил?
– Нет. Стоит скелетом. Три стены и полкрыши.
– Если я помогу?
Он обернулся. Посмотрел на неё долго, и в его лице было столько всего сразу, что прочитать не получалось. Удивление. Радость. Облегчение. И что-то ещё, для чего слова не существует, но что бывает только между родителями и детьми.
– Поможешь?
– В следующие выходные приеду. И через выходные. Достроим к октябрю, а?
Виктор Петрович кашлянул. Поправил кепку. Открыл багажник, поставил корзины. Постоял, глядя на грибы: белые, подберёзовики, подосиновики, маслята, лисички. Две полные корзины.
– Знаешь что? Передумал. Насчёт дачи. Не буду продавать.
Домой ехали с открытыми окнами. Ветер задувал тёплый, дневной, с запахом скошенного сена и далёкого костра. Кто-то жёг ботву на участке, синий дымок тянулся над полем.
По радио крутили что-то из восьмидесятых, негромкое, с гитарой. Виктор Петрович подпевал, постукивая пальцами по рулю. Марина смотрела на его профиль: крупный нос, упрямый подбородок, кепка набок. Обычный мужчина. Шестьдесят два года. Пенсионер. Бывший инженер. Вдовец. Грибник. Её папа.
И ей стало ясно с пронзительной, почти физической отчётливостью: ничего важнее этого человека в её жизни нет. Ни должность, ни зарплата, ни квартира, ни дедлайны. Ни один отчёт на свете не стоит одного утра в лесу с отцом.
Достала телефон. Набрала начальнику:
– В понедельник буду позже. Личные обстоятельства. Отправила. Выключила звук. Положила телефон в карман маминых сапог, стоявших на коврике у ног.
Отец покосился, но ничего не сказал. Только чуть улыбнулся. И прибавил громкость.
На кухне чистили грибы. Вдвоём, за одним столом, как двадцать лет назад. Только тогда их было трое, и мама командовала:
– Витя, эти на сушку! Маринка, маслята кипятком обдай. Лисички в холодильник, завтра пожарим.
Командовать стало некому, но руки помнили. Марина снимала скользкую бурую плёнку с маслят, и пальцы тут же стали коричневыми, липкими. А отец нарезал белые тонкими ломтиками, раскладывал на деревянной доске, перестилая марлей. На балкон потом, сушиться.
Работали тихо. Но эта тишина была другой. Не пустой, от которой давят стены. Наполненной, живой. Каждый чувствовал присутствие другого, и этого хватало с запасом.
Часы-ходики тикали на стене. Холодильник тянул свою ноту. За окном вечерело, свет из золотого стал медовым, потом розовым. Герань на подоконнике отбрасывала тень на стол, и тень покачивалась от сквозняка, будто цветок дышал.
– Пап, а помнишь мамино варенье из крыжовника? Зелёное такое, с целыми ягодами?
– Царское варенье. Два дня возилась. Каждую ягоду прокалывала зубочисткой, чтобы не лопнула. Я ей говорил: Наташ, зачем мучиться? А она отвечала:
– Потому что так правильно.
– Я рецепт нашла. В её тетрадке, зелёной, клеёнчатой. Она там всё записывала. Можно заберу? Попробую летом сварить. На даче.
Он поднял голову от грибов. Посмотрел на неё. Глаза блестели, но это мог быть и вечерний свет из окна.
– Забирай. Мама бы обрадовалась.
Виктор Петрович встал, отряхнул руки полотенцем. Потянулся к чайнику, помедлил и полез за туркой.
– Давай ещё кофе. Мама всегда говорила: день, который начался с кофе, должен кофе и закончиться.
Турка встала на плиту. Огонь лизнул дно, и знакомый запах пополз по кухне: корица, кофе, щепотка соли. Тот самый запах, с которого началось утро. Круг замкнулся.
Марина стояла у подоконника и смотрела на герань. Красная, упрямая, живая. Как мама. Как отец. Как она сама, хотелось верить.
За окном темнело. Сентябрьский вечер наступал без спешки, уверенный, что его подождут. Последний свет лежал на подоконнике, на лепестках герани, на руках отца, разливающего кофе.
Марина сидела на своём табурете. Слева от окна. Спиной к батарее. Как утром. Как в детстве.
Она думала о том, что ехала сегодня к отцу, а приехала к себе. К той части себя, которую оставила в этом доме и забыла забрать. Девочке в пижаме с мишками, с молоком на верхней губе, которая знала одну простую вещь: если папа рядом, всё будет хорошо.
– Пап.
– М?
– Спасибо. За грибы.
Он понял. Не за грибы. За утро. За лес. За слова, которые наконец прозвучали. За тишину, в которой они наконец услышали друг друга.
Усмехнулся. Одними уголками губ.
– Спасибо, что приехала.
Кофе остывал в чашках. На столе лежали очищенные грибы. Часы тикали. Герань цвела. За окном догорал сентябрь.
В кармане завибрировал телефон. Начальник ответил на сообщение. Марина не стала читать. Не сейчас.
Она пила кофе. Напротив сидел отец. В доме пахло грибами, корицей и чем-то ещё, у чего нет названия, но что узнаёшь сразу.
Иногда этого достаточно.
Подписывайтесь на канал и читайте мои новые статьи и рассказы: