Полночный телеграф

Запах хлорки в коридоре третьего этажа поликлиники номер семь я могла бы узнать с закрытыми глазами. Двенадцать лет этот запах встречал меня каждое утро, провожал вечером, а иногда снился по ночам. Я привыкла к нему так, как привыкают к шуму за окном или к скрипу старой двери. Меня зовут Анастасия. Мне тридцать четыре. И эта история началась не с мечты, не с бизнес-плана и не с какого-то вдохновляющего фильма. Она началась с унижения. Апрель выдался холодным. Я сидела в своём кабинете, где стол был...

Мне было двенадцать, когда я чуть не утонула. Не в море, нет. В обычном городском бассейне, где пахло хлоркой и гулкое эхо детских криков отскакивало от кафельных стен. Нога соскользнула с бортика. Вода хлынула в нос, в рот, и я помню только одно: зелёный свет сквозь толщу воды и чьи-то руки, которые тянули меня наверх. Потом кашель. Полотенце. Мамино лицо, белое как мел. С того дня вода стала моим врагом. Не то чтобы я совсем её избегала. Я пила чай, принимала душ, гуляла под дождём с зонтом. Но...

Мне было двадцать семь, когда я поклялась себе больше никогда не произносить слово «любовь» всерьёз. Звучит драматично, да? Но тогда мне казалось, что это самое трезвое решение в моей жизни. Я сидела на кухне съёмной квартиры, перед глазами расплывался экран телефона, а в раковине остывший чай, который я забыла выпить три часа назад. И думала: хватит. Чтобы вы поняли, почему я пришла к такому выводу, нужно немного отмотать назад. Мой первый серьёзный роман случился на втором курсе. Его звали Костя...

Звонок раздался в половине восьмого утра. В субботу. Я стояла у плиты в старой футболке мужа, помешивая овсянку, и первой мыслью было: курьер ошибся адресом. Потому что нормальные люди в субботу в такое время не звонят в дверь. Андрей открыл. Я услышала его голос из прихожей, какой-то растерянный, будто он забыл русский язык и пытается вспомнить. А потом в коридоре загрохотало. Что-то тяжёлое ударилось о стену, потом ещё раз, и ещё. Я выключила плиту и вышла посмотреть. В нашей прихожей, где и двоим-то тесно, стояли пять чемоданов...

Бабушки не стало в четверг. Тихо, как и жила. Соседка позвонила маме около восьми утра, сказала, что Нина Васильевна не открывает дверь и молоко с порога никто не забрал. Мама не плакала. Просто села на кухне и долго смотрела в окно, пока чайник кипел и заливал плиту водой. Я выключила газ, обняла её и сказала, что поеду разбирать квартиру. Мама кивнула. Ей было тяжело туда возвращаться. Бабушкина однушка на Ленинградском проспекте пахла так, как пахнет в домах, где человек прожил лет сорок на одном месте...