Грант Ховард
2 марта 2026 года
Я не до конца понимаю, зачем вообще это записываю.
Наверное, потому что всё было слишком настоящим, чтобы просто забыть. Последний час я сижу за столом и пытаюсь убедить себя, что это был всего лишь сон.
Конечно, это был всего лишь сон.
Я буду повторять это, пока сам не поверю.
Началось всё так, как часто начинаются сны. Без вступления. Сразу с середины.
В одну секунду меня будто нигде не было. А в следующую я уже был там.
Я лежал на полу.
Пол был бетонный. Холодный. Такой холодный, что холод пробирался сквозь одежду раньше, чем я успевал понять, что замёрз.
Я сел и огляделся.
И тогда на меня накатила первая волна этого ощущения.
Не знаю, как назвать его точнее. Дрожь? Гул?
Он был не в ушах. Не в груди. Глубже. Будто кто-то залез внутрь меня и дёрнул за что-то глубоко под кожей, под костями. И эта вибрация никак не могла затихнуть.
Я ждал, что привыкну, и неприятное чувство ослабнет, как обычно бывает. Но оно не ослабевало.
Оно просто оставалось внутри.
Гудело где-то на самом дне сознания.
Комната была маленькой.
Метра три с половиной в ширину и чуть больше в длину. Углы неровные, будто её строил человек, которому было совершенно наплевать на точность.
Стены тоже были бетонные. Как и пол.
На них росла плесень. Местами тёмно-зелёная, местами почти чёрная. Широкие пятна расползались от углов, будто сырость медленно съедала комнату изнутри.
Потолок был низкий. Когда я встал, то смог прижать к нему ладонь, даже не выпрямив руку до конца.
Окон не было.
Дверей тоже.
Никаких швов. Никаких стыков. Ничего, что хотя бы отдалённо могло оказаться дверью.
Ламп тоже не было. И всё же я видел комнату довольно ясно. Странным это показалось мне только потом. Во сне такие вещи не сразу вызывают вопросы.
Единственное, что выбивалось из этой пустой комнаты, — дыра в стене.
Круглая. Сантиметров пятнадцать в диаметре. Примерно на уровне груди.
Сначала я к ней не подходил.
Довольно долго я просто ходил по комнате. Давил на стены. Стучал по ним. Опускался на четвереньки и искал на полу хоть какой-нибудь люк, шов или скрытую щель.
Ничего.
В какой-то момент я просто понял. Так бывает во снах: ты вдруг знаешь что-то без причины.
Я ничего не найду.
Тут нечего искать.
Была только комната.
И больше ничего.
Я знал, что сплю.
Понял это, наверное, через час. Или через то, что во сне ощущалось как час.
Я решил, что это поможет. Обычно, когда понимаешь, что спишь, становится легче. Можно как будто ослабить хватку сна, вытолкнуть себя наружу, проснуться. Или хотя бы перестать воспринимать происходящее всерьёз.
Но знание ничего не изменило.
Гул остался.
Плесень осталась.
Холод всё так же поднимался от пола и впивался в ступни.
Я ущипнул себя.
Было больно.
Комнате было всё равно, что я понял, что это сон.
В конце концов я подошёл к дыре.
Вблизи она была темнее, чем должна была быть. Я наклонился, заглянул внутрь и ничего не увидел.
Только черноту.
Такую, будто за ней ничего не заканчивается.
А потом я заметил жидкость.
Она медленно капала откуда-то изнутри. По одной капле раз в несколько секунд. Под дырой на стене уже тянулся тёмный след, а на полу собиралось маленькое пятно.
Я присел и посмотрел внимательнее.
Густая.
Вязкая, как моторное масло. Такая жидкость не растекается сразу. Она будто держится сама за себя и двигается неохотно.
Чёрная.
Или почти чёрная.
И запах.
Дизель. Тяжёлый нефтяной запах. Только под ним было что-то ещё. Что-то, чего я не мог определить.
Почти живое.
Голыми пальцами я к ней не прикоснулся. Провёл краем рукава, совсем чуть-чуть. Жидкость прилипла к ткани так, будто не должна была существовать в нормальном мире.
До сих пор не понимаю, что заставило меня это сделать, но позже, намного позже, после очередных кругов по комнате, после попытки заснуть на полу и понимания, что даже во сне я, похоже, не могу уснуть, я засунул руку в дыру по локоть.
Края были гладкими.
Почти отполированными.
Внутри было холодно. Холоднее, чем в самой комнате.
Я протолкнул руку дальше. За локоть. Потом ещё дальше, пока щекой не прижался к стене, а плечо не упёрлось в отверстие.
И всё равно не нащупал конца.
Только холодный воздух и пустота.
Пальцы не нашли ни стены, ни мусора, ни поворота, ни изменения поверхности.
Когда я вытащил руку, рукав был влажный от этой тёмной жидкости. Запах потом держался на мне всё оставшееся время.
Я не знаю, как описать, что восемь часов в такой комнате делают с человеком.
Первые пару часов ты ходишь туда-сюда, потому что это кажется действием. Потом понимаешь, что это не действие. Это отчаяние.
Я какое-то время разговаривал сам с собой. Потом сел в дальний от дыры угол, смотрел на стены и пытался решать в голове задачи, чтобы не развалиться.
Я студент-инженер, так что задач у меня в памяти хватает.
В какой-то момент внутри меня что-то начало расшатываться. Не знаю, как сказать точнее. Будто та часть, которая раскладывает мир на понятные куски, устала это делать.
Я поймал себя на том, что просто смотрю на плесень на противоположной стене.
Не думаю.
Не наблюдаю.
Просто смотрю.
И, кажется, смотрю уже очень давно.
Вот это испугало меня сильнее, чем сама комната.
А потом я проснулся.
Это было похоже на то, как выныриваешь из воды.
Мой потолок.
Моя комната.
Утренний свет по краям жалюзи.
Я лежал и просто дышал. Первые секунды я чувствовал настоящее облегчение. Не мысль, не эмоцию, а физическое ощущение. Такое, какое появляется в ногах, когда после десяти часов на смене наконец ложишься.
Но гул не ушёл до конца.
Стал тише. Может, я сам себя накручиваю. Но сейчас, пока сижу за столом и всё это записываю, мне кажется, что он всё ещё где-то во мне.
Как звук, который уже прекратился, но ты не уверен, слышишь ли его ещё или просто помнишь.
Это был сон.
Просто сон.
У меня к четвергу домашка по термодинамике, а я к ней даже не приступал. Сейчас сделаю кофе, сяду за работу и забуду об этом.
Надеюсь, если записать всё на бумаге, станет спокойнее и я смогу сосредоточиться.
3 марта 2026 года
Это случилось снова.
Вчера я сказал себе, что запись поможет. Что если вынести это из головы на бумагу, всё закончится. Один странный сон. Зафиксирован. Отложен. Забыт.
Я почти поверил.
Ночью я лёг спать в нормальном состоянии. Ну, почти в нормальном.
А проснулся снова на том полу.
Та же комната.
Тот же холодный бетон.
Тот же низкий потолок.
Та же плесень, расползающаяся по стенам тёмными уродливыми пятнами.
Та же дыра в стене.
Та же бесконечная темнота внутри.
Какое-то время я просто сидел с закрытыми глазами и думал:
«Да вы издеваетесь».
Потому что я сразу понял, где нахожусь.
На этот раз не было периода привыкания. Не было медленного осознания. Я открыл глаза, узнал комнату, и гул начался в ту же секунду.
Будто он всё это время терпеливо ждал моего возвращения.
Небольшие отличия я заметил довольно быстро.
Жидкость из дыры капала чаще.
Не сильно. Она не текла потоком, всё ещё просто капала. Но в прошлый раз между каплями проходило несколько секунд, а теперь они падали быстрее. Настойчивее. Как из крана, который не закрутили до конца.
Запах тоже ударил раньше.
Тот же мерзкий запах дизеля, постепенно заполняющий маленькое пространство.
Только сама комната уже была не такой маленькой.
Это я понял не сразу. Глазами комнату трудно измерить. Но когда я прошёл по периметру, что-то было не так.
Она стала больше.
Ненамного. Может, на тридцать сантиметров с каждой стороны. Может, даже меньше. Но достаточно, чтобы, стоя в центре, я видел: стены чуть дальше, чем должны быть.
И свет.
Тот непонятный свет без источника, благодаря которому в первый раз всё было видно, стал тусклее. Видеть всё ещё можно было, но свет стал плоским и мёртвым. Будто первый сон был пасмурным днём, а теперь начинались сумерки.
Я пытался сохранять спокойствие.
Повторял себе то же самое, что и ночью до этого.
Ты спишь.
Это временно.
Ты проснёшься.
Я ходил по комнате. В голове разобрал задачу, которую вчера закончил, шаг за шагом, проверяя собственное решение. Потом сел и попытался дышать медленно и ровно.
Но надолго меня не хватило.
Наверное, часа через два во мне что-то треснуло. Я не знаю, что именно послужило причиной.
Я стоял рядом с дырой. Просто стоял. Ничего не делал. И смотрел в темноту внутри.
В ней не было дна.
Не было конца.
Не было ответа.
Только бесконечная, терпеливая чернота.
И в этот раз она задела меня так, как не задевала раньше.
Грудь сжалась.
Сначала затряслись руки. Потом плечи. Потом всё тело. Я не мог вдохнуть полной грудью, как бы широко ни открывал рот.
Я сполз по стене на пол, прижал колени к себе, опустил голову и пытался найти у паники дно. Ту точку, где она перестанет расти.
Но дна всё не было.
Гул усилился.
По-другому я сказать не могу. Он стал сильнее, как звук, который будто делается громче, когда ты вдруг обращаешь на него внимание.
Только это был не звук.
Это было глубже.
В какой-то момент стало так плохо, будто гул шёл изнутри черепа. Из-за глаз.
К счастью, ощущение стало настолько сильным, что я проснулся.
Не мягко.
Я сел в постели, хватая ртом воздух и вцепившись руками в одеяло.
На телефоне было 4:14 утра.
Сердце колотилось так, что я чувствовал его в горле. Я сидел на краю кровати и ждал, когда оно успокоится. Потом встал, потому что лежать в темноте было уже невозможно.
Я пошёл на кухню и ел крекеры с арахисовой пастой прямо над раковиной, как какой-то нервный енот.
Потом умылся в ванной и какое-то время смотрел на себя в зеркало.
Выглядел я нормально.
Обычный я.
Может, немного бледный, но ничего особенного.
Я вернулся в спальню, лёг поверх одеяла и стал смотреть в потолок, думая, хочу ли снова засыпать.
Ответ был нет.
Я всё равно заснул.
Комната ждала меня.
Она снова стала больше.
Ненамного, но я понял это сразу.
Свет был ещё на тон тусклее, чем когда я ненадолго ушёл. Жидкость из дыры капала ещё быстрее.
Я не знаю, изменилось ли это за то время, пока меня не было, или оно изменилось бы в любом случае. Я вообще ничего не знаю о правилах этого места. Если у него вообще есть правила.
Стоя в темноте этой комнаты в четыре утра — или сколько там было в настоящем мире, — я принял решение.
У меня не будет ещё одной панической атаки.
Не потому, что мне не было страшно. Мне было страшно.
Но я не хотел снова чувствовать, что этот всплеск страха делает с гулом.
Так что я выбрал стену, сел к ней спиной и начал говорить.
Вслух.
Сам с собой.
Низким, ровным голосом.
Я пересказывал всё, что помнил из лекций по термодинамике с начала семестра. Решал все задачи из домашки, какие мог вспомнить. Как можно подробнее описывал каждый приём пищи за последнюю неделю.
Потом рассказывал о походе, в который отец взял меня, когда мне было двенадцать. О дороге. О лагере. О запахе костра.
Я не смотрел на дыру.
Держал голос ровным.
Не знаю, насколько у меня получилось, но я продержался.
Когда я проснулся утром, то долго лежал в кровати и не двигался.
Я пойду к врачу.
Не знаю, что ему скажу. Я пока не придумал, как описать это так, чтобы не прозвучать человеком, которому нужен совсем не терапевт.
Но мне нужно поговорить с кем-то, кто может что-то сделать с моим сном.
Лекарства. Направление. Или просто объяснение, что это нормально и вот почему.
Мне всё равно.
Я соглашусь на что угодно.
Мне нужна всего одна ночь, в которой я закрываю глаза — и там ничего нет.
Просто темнота.
А потом утро.
Только это.
4 марта 2026 года
Врач оказался достаточно приятным.
Молодой. Наверное, всего на несколько лет старше меня. Из тех, кто часто кивает, пока ты говоришь, и что-то записывает с видом искреннего внимания.
Я сидел на шуршащей бумаге на смотровой кушетке и рассказывал ему про сон. Говорил общими словами: очень яркий, тяжёлый, тревожный. Что я просыпаюсь среди ночи и потом не могу снова заснуть.
Подробно комнату я не описывал.
Про дыру не сказал.
Не знаю почему.
Может, потому что, если произнести это вслух в кабинете врача, оно станет либо слишком настоящим, либо слишком нелепым. А я не был готов ни к тому, ни к другому.
Он сказал, что у меня ночные кошмары.
Сказал это спокойным голосом человека, который много раз произносил такой диагноз. Я видел, что он ждёт: сейчас название должно меня успокоить. Как будто, если состоянию дать имя, оно станет понятнее.
Но понятнее не стало.
Он перечислил, чего мне стоит избегать: кофеина, алкоголя, экранов перед сном.
Поговорил о медитации при засыпании. Что-то про спокойный образ, за который надо удержаться, чтобы мозг не начинал сам себе что-то придумывать.
Он сказал, что если это продолжится, направит меня на обследование сна. Там смогут следить за активностью мозга и, возможно, найти что-то более конкретное.
В конце он пожал мне руку и сказал, что у большинства людей через пару недель терапии и нормальной гигиены сна становится лучше.
Я поблагодарил его, вышел и минут десять сидел в машине на парковке.
Ночные кошмары.
Избегать кофеина.
У большинства людей становится лучше.
Не знаю, что я ожидал услышать.
Для того, что происходит со мной, нет диагноза. Не по-настоящему. А если бы и был, это не изменило бы главного: сегодня ночью я лягу в кровать, закрою глаза и окажусь снова в той комнате.
Название этому не помогает.
Направление на обследование сна не помогает.
Я доехал домой, приготовил ужин и не стал пить кофе, хотя ужасно хотел. Потом сел на диван и попробовал медитацию по видео, которое нашёл в интернете.
Немного помогло.
Но не настолько, насколько нужно.
Подготовка ко сну превратилась в отдельное испытание.
Я всё время тянул. Не знаю, специально или нет.
Чистил зубы, наверное, минут пятнадцать. Потом обнаружил, что стою в ванной в темноте, уже выключив свет.
Просто стою.
Не думаю ни о чём конкретном.
Просто не иду в кровать.
В конце концов я заставил себя лечь.
Смотрел в потолок.
Снова попробовал медитацию. Сосредоточился на дыхании. Считал выдохи. Всё как надо.
Гул начался ещё до того, как я уснул.
Слабый.
Как раннее предупреждение.
Всё тело хотело остаться бодрствовать. Я долго лежал неподвижно и напряжённо. Наверное, около часа. А потом усталость победила, и я провалился.
Комната стала больше.
Я почувствовал это сразу.
Потолок будто чуть поднялся. Стены чуть отодвинулись. Свет стал мутным и тусклым, как в комнате, куда попадает только серый свет пасмурного дня.
Из дыры жидкость уже почти текла. Не совсем поток, но близко к этому: тёмная струя ровно сползала по стене и собиралась внизу.
Теперь это было уже не пятно.
Это была лужа.
Пока небольшая, но лужа.
Я встал в центре комнаты и сделал грубые расчёты, как прошлой ночью. По ощущениям, комната стала процентов на двадцать больше, чем в первый раз.
И процентов на двадцать темнее.
Запах усилился. Теперь он не просто висел рядом с дырой, а заполнял всё пространство.
И тогда я почувствовал это.
Я стоял посреди комнаты, ничего не делал, и вдруг понял, что здесь не один.
Я резко обернулся.
Проверил каждый угол. Медленно прошёл вдоль стен, ведя рукой по бетону и внимательно осматривая всё вокруг.
Там ничего не было.
Ни человека.
Ни силуэта.
Ни тени, которая не принадлежала бы мне.
Ничего у дыры. Ничего на полу. Ничего на потолке.
На вид я был один.
Но чувство не уходило.
Я хочу сказать точно: это не было фантазией. Не было обычной паранойей. А если было, то самой убедительной из всех, какие я когда-либо испытывал.
Это было конкретное ощущение, что за мной наблюдают.
Что чей-то взгляд уже держит меня.
Как иногда понимаешь, не глядя, что кто-то в комнате повернулся и смотрит на тебя. Вот это особое давление чужого взгляда.
Что-то следило за мной.
Что-то было в комнате, но глаза не могли этого найти.
И наблюдало оно с терпением.
Будто ждало, что я сделаю.
Будто у него впереди вся вечность, и оно никуда не торопится.
Я продержался, наверное, полтора часа, прежде чем паника взяла своё.
Всё как раньше: грудь, дрожь, невозможность вдохнуть.
Гул резко усилился.
Я проснулся в 2:47 ночи. Подушка была мокрой от пота, а руки сжаты в кулаки.
Больше я не заснул.
До трёх я лежал в кровати. Потом встал, включил все лампы в квартире и сел за стол.
Писал лабораторный отчёт.
Посмотрел две серии сериала, который уже видел. Ничего, что требовало бы внимания. Просто шум, свет, человеческие лица и голоса.
В шесть приготовил яйца.
Принял душ, оделся и пошёл на занятие к восьми.
Сегодня я отсидел две лекции и лабораторную почти без сна. Просто на автомате. Расписание тащило меня дальше, а я уже не сопротивлялся.
И почти ничего не помню из того, что там проходили.
Где-то между лабораторной и дорогой к машине я принял решение.
Я снова пойду к врачу.
Сегодня. После занятий.
Пусть даже он опять скажет то же самое. Мне нужно сказать ему, что становится хуже. И мне нужно, чтобы он понял: что бы это ни было, оно не реагирует на отказ от кофе перед сном.
Мне нужно, чтобы кто-нибудь воспринял это всерьёз.
И, кажется, мне самому тоже пора воспринимать это серьёзнее.
Какая-то часть меня всё ещё относилась к этим записям как к способу выговориться. Будто если описать происходящее достаточно подробно, оно станет управляемым.
Но оно не становится управляемым.
Что бы ни было в той комнате — а там что-то есть, я знаю, что почувствовал, — оно никуда не уходит.
И сама комната, похоже, тоже.
5 марта 2026 года
Врач направил меня на обследование сна.
В следующую среду.
Я сидел напротив него, кивал и пытался выглядеть так, будто неделя ожидания — это нормально. Потом спросил, может ли он дать мне что-нибудь на это время.
Вопрос ему не понравился.
Я увидел это по короткой паузе и по тому, как он посмотрел в свои записи, прежде чем ответить.
Но я сказал, что уже несколько дней не спал нормально. Что отстаю по учёбе. Что я так вымотан, что это начинает мешать мне функционировать.
И всё это правда.
Он что-то напечатал. Остановился. Напечатал ещё. Потом распечатал рецепт на слабое успокоительное из группы бензодиазепинов.
Сказал принимать только при необходимости. Не пить алкоголь. Позвонить, если что-то пойдёт не так.
Сказал это так, будто очень надеялся, что мне не придётся звонить.
По дороге домой я забрал лекарство.
Принял таблетку примерно за час до сна. Сидел за кухонным столом со стаканом воды и слишком долго смотрел на неё в ладони.
Маленькая.
Белая.
Продолговатая.
Совершенно обычная.
Я проглотил её и почувствовал, как напряжение внутри размягчается и отступает. Честно говоря, это было облегчением. Тело расслабилось так, как не расслаблялось уже несколько дней.
Я уснул с мыслью, что, может быть, впервые за неделю сон будет нормальным.
Пол под щекой был холодный.
Сегодня ночью облегчение до меня не добралось.
Я сел и огляделся.
Комната снова выросла. Не стала огромной, не превратилась в зал, но была заметно больше, чем в прошлый раз.
Свет был тусклый и плоский.
Жидкость из дыры текла быстрее. Теперь это была тонкая, но ровная струя. Тёмная лента, сползающая по стене.
Несколько секунд я просто принимал всё это как факт.
А потом опустил взгляд и увидел её.
В центре комнаты лежала таблетка.
Одна.
Белая. Продолговатая. Во всём похожая на ту, которую я принял перед сном.
Она лежала на бетоне так, будто всегда там была.
Я подошёл, присел и посмотрел на неё, не прикасаясь.
Потом снова оглядел комнату.
Чувства, что за мной наблюдают, не было.
Совсем.
И только теперь, когда оно исчезло, я понял, насколько сильно оно давило раньше.
Я был один.
По-настоящему один, а не просто один на вид.
То, что было в комнате прошлой ночью, исчезло. Разница оказалась такой ощутимой, что комната почти казалась безопасной.
Почти.
Я не знал, что делать с таблеткой.
Думал оставить её на полу. Поднять и положить куда-то отдельно. Думал много о чём.
В итоге я поднял её и положил в карман джинсов. Это почему-то казалось лучше, чем оставлять её в центре комнаты.
Потом я решил измерить комнату.
Мне нужно было занятие. Любое. А цифры хотя бы делали вид, что здесь есть порядок.
Я снял один ботинок и стал использовать его как мерку. Прошёл вдоль стен, тщательно считая.
Тридцать длин ботинка на сорок восемь с половиной.
Повторил измерение.
То же самое.
Я запомнил размеры так, будто это были данные для лабораторной. Пытался думать об этом сухо. Будто провожу эксперимент, а это просто сбор данных.
Немного помогало.
Я попытался процарапать стену ногтями.
Не знаю, на что надеялся. Просто оставить отметку уже казалось действием.
Но бетон не поддался вообще. Даже светлой полосы не осталось. Ногти были целы, стена не изменилась.
Я прижал ладонь к бетону и толкнул изо всех сил.
Ничего.
Постучал по разным местам, надеясь услышать пустоту.
Ничего.
Я ходил по комнате.
Решал в голове задачи.
Говорил сам с собой тихим голосом.
Часы тянулись так же, как в первую ночь: медленно, с ощущением, что время не проходит само, а его приходится проталкивать через себя.
В какой-то момент меня начало корёжить от замкнутого пространства. Это было не совсем похоже на тревогу. Скорее на что-то животное. Мучение существа, запертого в слишком тесном месте, хотя комната уже и не была маленькой.
Через три или четыре часа, по моим подсчётам, я сел в угол, засунул руки в карманы и нащупал таблетку.
Я долго о ней думал.
Достал. Посмотрел.
А потом проглотил.
Потому что не смог придумать достаточно веской причины этого не делать.
И потому что отчаянно хотел, чтобы хоть что-нибудь изменилось.
Головная боль началась через несколько секунд.
Она не нарастала постепенно, как обычная боль. Она появилась сразу, уже готовая, и тут же стала усиливаться.
Давление за глазами.
Сначала неприятное.
Потом болезненное.
Потом худшая боль, какую я испытывал в жизни.
И всё это за пару минут.
Я опустился на четвереньки и прижал лоб к бетону. Холод помог секунд на тридцать. Потом перестал помогать.
Меня вырвало.
Потом снова.
И снова.
Пока внутри ничего не осталось. Потом меня ещё долго выворачивало всухую, щекой к бетонному полу, рядом с тем, что из меня вышло.
А головная боль продолжалась.
Росла.
Находила новые уровни боли, о существовании которых я не знал.
Единственная мысль была: я в аду.
Я проснулся в 3:31 ночи.
Кровать была в рвоте.
Я лежал в ней несколько секунд, слишком потрясённый, чтобы двигаться. Потом встал, снял всё постельное бельё, отнёс в ванную, включил душ и сел на край ванны, пока простыни промывались водой.
Головная боль исчезла.
Полностью.
Даже следа не осталось.
Я как смог всё отмыл в три часа ночи. Застелил кровать запасным комплектом из шкафа и просидел на кухне до рассвета.
Я не спал.
И не собирался.
На занятия я пошёл на автопилоте. Держался на дешёвом кофе и на той же мрачной привычке просто идти по расписанию, которая протащила меня через вчерашний день.
Первые две пары я выдержал нормально.
Третьей была дневная лекция в тёплой аудитории. Профессор говорил ровно и неторопливо. Его голос был как колыбельная без мелодии.
Я не выдержал.
Я даже не понял, что засыпаю.
В одно мгновение я смотрел на слайд на проекторе.
В следующее — лежал на знакомом полу.
Комната.
Тусклая. Больше прежнего. По стене ровно стекала тёмная жидкость.
Я встал, почувствовал, как всё знакомое снова давит на меня, и уже пытался прикинуть, сколько мне придётся пробыть здесь до конца лекции, когда услышал звук.
Голос.
Глухой, далёкий, но узнаваемый.
Голос профессора.
Он шёл со стороны дыры.
Я замер и стал слушать.
Сначала было неразборчиво. Просто ритм и интонация лекции. Потом я медленно подошёл к стене, присел и поднёс ухо к отверстию, стараясь не касаться его.
Голос стал яснее.
Запах дизеля здесь был особенно сильным.
Я начал различать слова. Фразу про распределение нагрузки. Потом про конструкционные допуски.
А затем, отчётливо и ясно, из этой бездонной чёрной дыры в бетонной стене прозвучало моё имя.
Я проснулся от того, что профессор произносит его вслух в аудитории.
Он стоял над моей партой с выражением человека, который уже достаточно терпел.
Половина группы смотрела на меня.
Тихим, сдержанным голосом он сказал, что ждёт большего от студентов этой программы. Что спать на лекции неуважительно. И что надеется, это больше не повторится.
Я сказал:
— Да, сэр. Не повторится.
Он продолжил лекцию.
Остаток занятия я просидел, уставившись в стол и впиваясь ногтями в бёдра.
Боль помогала не заснуть.
Я не знаю, что делать сегодня ночью.
Таблетку я снова принять не могу. Это очевидно.
Не уверен, что вообще хочу спать. Но я не могу продолжать просыпаться в три утра и ходить на занятия без сна.
Обследование сна назначено на среду. До него пять дней.
У меня лабораторный отчёт к четвергу. Экзамен в следующий понедельник. Профессор, который теперь следит, не закрываются ли у меня глаза.
И комната в голове, которая медленно становится больше и темнее.
Дыра в стене, которая, похоже, передаёт звук из одного мира в другой.
И ни одного нормального объяснения.
5 марта 2026 года, поздний вечер
Я думал, что всё понял.
Вот что сейчас больше всего меня добивает. Я сижу за столом в 23:48, костяшки на руках рассечены, кровь капает на край клавиатуры, а я вспоминаю, что мне правда казалось: в этот раз у меня хороший план.
Я потратил весь день на плейлист.
Ровно восемь часов. Рассчитал до минуты.
Туда вошли группы, которые я знаю достаточно хорошо, чтобы музыка ощущалась как компания. Громкая музыка. Такая, чтобы забить комнату до краёв и не оставить места ничему другому.
Я решил: если дыра смогла пропустить в комнату голос профессора, значит, сможет пропустить и музыку.
Это даст мне хоть что-то.
Что-то, на чём можно сосредоточиться.
Что-то моё.
Из настоящего мира, а не из той комнаты.
Я положил телефон на тумбочку динамиком вверх, выставил высокую громкость и почувствовал, как тревога, которая неделю сидела у меня на груди, немного отпустила.
План.
Наконец-то у меня был план.
Я заснул, упал на пол, и в комнате стояла тишина.
Не просто было тихо.
Там была абсолютная тишина.
Отсутствие музыки, которая, как я знал, играет в пяти метрах от меня на тумбочке, пугало сильнее, чем гул.
Комната снова стала больше.
Темнее.
Поток из дыры расширился. Чёрная жидкость ровно текла по стене и расползалась по полу медленной блестящей плёнкой, ловя слабый свет.
И чувство вернулось.
Ощущение, что за мной наблюдают.
Мгновенное. Полное.
Как зайти в комнату и, не глядя, понять, что все головы повернулись к тебе.
У меня закрутило живот.
Я стоял в центре комнаты, дышал и пытался думать.
Дыра.
Голос профессора шёл через дыру.
Я подошёл, присел, поднёс ухо к отверстию, стараясь держать лицо подальше от струи жидкости, и стал слушать.
Музыка была там.
Слабая. Тонкая. Будто её слышно из дальней комнаты через закрытые двери.
Но она была.
Я даже смог разобрать конкретную песню. Значит, что-то передавалось. Просто плохо.
В прошлый раз звук был яснее.
Что-то изменилось.
Я понял не сразу. Потом мысль стала простой: что-то мешает.
И ещё до того, как окончательно решил это сделать, моя рука уже вошла в дыру.
Плечо упёрлось в стену. Щека прижалась к бетону. Рука вытянулась настолько далеко, насколько могла.
Холод сомкнулся вокруг неё, как в первый раз.
Я медленно двигал пальцами в темноте.
Ничего.
Ничего.
Ничего.
А потом что-то.
Мягкое.
Сначала кончики пальцев ощутили именно мягкость. Это было настолько неожиданно, что я чуть не отдёрнул руку, а потом снова потянулся вперёд.
Там что-то было.
Застряло на самой границе досягаемости. Я едва касался края.
Я протолкнулся дальше. Бетонное ребро дыры больно врезалось в плечо. Я сильнее прижал лицо к стене и тянулся, пока пальцы не смогли зацепиться за предмет.
Потом потянул.
Он выходил медленно, цепляясь за края отверстия. Мне пришлось осторожно выворачивать его, пока он вдруг не освободился разом.
Я отступил на шаг, держа его в руке.
Поднял и посмотрел.
Кукла.
Маленькая. Легко помещалась в ладони.
Сделанная из пряжи или чего-то похожего. Вязка неровная, грубая. Как будто её делал человек, который либо не умел, либо ему было всё равно.
Вместо глаз — две пуговицы. Разного размера. Пришиты тёмной ниткой.
Кукла была пропитана чёрной жидкостью. Тяжёлая от неё. От неё поднимался тошнотворный дизельный запах.
Сама пряжа под этим слоем, кажется, когда-то была светлой.
Может быть.
Я вертел куклу в руках, рассматривал со всех сторон и пытался найти рациональное объяснение тому, почему она здесь.
Не нашёл.
Зато теперь я слышал музыку.
Ясно. Так же, как раньше слышал профессора. Из открытой дыры, без помех.
Играла песня, которую я поставил ближе к началу плейлиста.
Я отнёс куклу в дальний угол, самый далёкий от дыры, и положил её лицом к стене.
Не знаю, почему именно лицом к стене.
Так казалось лучше, чем оставить её смотреть наружу.
Музыка начала меняться.
Не сама песня. А её качество.
Звук стал плыть и тянуться, будто запись кто-то растягивал руками. Ноты гнулись так, как не должен звучать ни один инструмент.
Я выпрямился после того, как положил куклу, и почувствовал, как поднимается ужас.
Не постепенно.
Сразу.
Волной из живота вверх.
Я обернулся.
Кукла стояла.
Не лежала.
Не прислонилась к стене.
Стояла прямо. Сама. В центре угла.
Её разные пуговичные глаза смотрели на меня так, как пуговицы смотреть не могут.
Музыка всё так же искажалась и тянулась из дыры.
Жидкость потекла быстрее. Заметно быстрее. Поток из отверстия усилился и пополз по полу дальше.
Потом я услышал шёпот.
Он шёл от куклы.
Не знаю, на каком языке. Не уверен, что слово «язык» тут вообще подходит.
В этих звуках был ритм речи. Интонация. Но смысла я не улавливал.
Сразу несколько голосов. Разной высоты. Они наслаивались друг на друга и говорили одновременно.
Я стоял у противоположной стены и слушал их секунды две.
А потом во мне что-то сорвалось.
Я ударил кулаком в стену.
Не помню, чтобы принимал такое решение. Рука просто двинулась сама и врезалась в бетон так сильно, что боль вспыхнула мгновенно.
Я ударил ещё раз.
Потом бил уже обеими руками.
Не потому, что думал, будто это поможет. Просто тело перешло ту границу, где ещё можно думать. Осталось что-то более древнее. Оно знало только одно: замкнутое пространство, угроза и необходимость выбраться.
Я царапал бетон.
Чувствовал, как кожа на костяшках рвётся.
Шёпот становился громче.
Жидкость быстро расползалась по полу, обжигая ступни сверхъестественным холодом.
Я слышал всё сразу: искажённую музыку, шёпот, гул, который стал громче, чем когда-либо, и собственный голос, издающий звуки, которых я не выбирал.
И тогда я почувствовал, что стена сдвинулась.
Едва заметно.
Не рухнула. Просто подалась.
На миг показалось, что сама комната уступила мне.
Я не остановился.
Отступил и бросился на стену всем телом, плечом вперёд, как выбивают дверь, если нужно оказаться по другую сторону.
Она поддалась.
И я прошёл сквозь неё.
С другой стороны ничего не было.
Вот что я понял за ту единственную секунду до пробуждения.
Там не было комнаты.
Не было коридора.
Не было продолжения.
Я падал.
Открытое пространство. Или что-то, похожее на него.
Пустота без видимого дна и без краёв. Бесконечная темнота во все стороны.
Я посмотрел вверх, потому что только там вообще что-то было.
И увидел дыру, через которую вылетел.
Комната. Настоящая комната. Бледный прямоугольник тусклого света высоко надо мной, быстро удаляющийся.
А за ней, там, где раньше была стена с дырой, находилась структура.
Бетонная.
Огромная.
Из того же материала, что и комната, только несоизмеримо больше. Грубая бетонная масса уходила вверх, в стороны, дальше, чем я мог понять.
Комната, в которой я был заперт пять дней, оказалась всего лишь крошечной ячейкой на её поверхности.
Одной порой в поверхности чего-то громадного.
Я проснулся от ощущения падения и рухнул на матрас.
На телефоне было 23:48.
Плейлист играл четвёртую песню. Значит, я проспал минут десять.
С руками плохо.
Я смотрю на них прямо сейчас, пока печатаю. Иногда одной рукой.
Костяшки рассечены на всех пальцах. Левая кисть сильно ушиблена, тыльная сторона распухла, у основания мизинца большой синяк.
Наверное, надо приложить лёд.
Приложу, когда допишу.
Мне нужно записать всё, пока детали не начали стираться. Потому что ни одна деталь не имеет права стереться.
Структура.
Её размер.
Комната — всего лишь часть чего-то, что уходит дальше, чем я успел увидеть за секунду падения в пустоту.
Обследование сна всё ещё назначено на среду.
Сейчас это кажется почти смешным.
Что они собираются найти?
Что это вообще такое?
Мне нужны ответы, которых ни у одного врача не будет.
И, кажется, единственное место, где эти ответы существуют, — та комната.
Я понимаю, как это звучит.
Я знаю.
Но всё это время я думал о происходящем как о чём-то, что случается со мной. И, кажется, это неправильный взгляд.
Здесь есть что-то большее, чем комната. Гораздо большее.
И то, что там за мной наблюдает, знает ответы.
Мне нужно сначала успокоиться.
Я приложу лёд к рукам, выпью воды и посижу, пока не перестанет трясти.
А потом снова лягу спать.
6 марта 2026 года
Я набираю это голосом.
Медсестра настроила мне всё примерно час назад: приложение с голосовым вводом на планшете, который поставили на столик у кровати.
Она была добра. Не спросила, зачем мне это нужно. Просто настроила, принесла воды и оставила меня одного.
Именно это мне и было нужно.
Я лежу здесь и пытаюсь понять, с чего начать. Думаю, единственный способ — рассказать всё по порядку и не останавливаться.
Так и сделаю.
Я снова заснул.
Я сказал, что сделаю это. И сделал.
Комната была такой, какой я её оставил.
Это первое, что я понял.
Почти в точности такой же. Если не считать, что она снова стала больше и темнее, как происходило каждый раз.
Дыра, которую я проломил, всё ещё была там: рваный пролом в бетонной стене, через который тянуло холодным воздухом из пустоты.
Пол был покрыт чёрной жидкостью. Запах стоял невыносимый.
Моя музыка всё ещё доносилась из маленькой круглой дыры.
А кукла сидела в углу лицом к стене. Именно так, как я положил её до того, как заметил, что она двинулась.
Что-то поставило её обратно.
Вернуло в исходное положение.
Лицом к стене.
Будто пыталось убедить меня, что она никогда не двигалась.
Гул возник сразу. Сильный и резкий.
Ощущение чужого взгляда тоже появилось мгновенно. Полное, давящее.
Я стоял в чёрной жидкости и чувствовал это меньше секунды.
Хочу честно сказать о своём состоянии: мне почти было всё равно.
Что-то произошло со мной между падением, пробуждением, записью и возвращением в сон.
Я перешёл какую-то черту.
Я смотрел на комнату, на куклу, на дыру, на жидкость, на тусклый свет, и сильнее всего чувствовал не страх.
А яростную потребность знать.
Структура, которую я увидел во время падения.
Огромное бетонное нечто, на поверхности которого комната была всего лишь ячейкой, уходило во все стороны дальше, чем я мог разглядеть.
Мне нужно было попасть к нему.
Нужно было пройти сквозь стену там, где была дыра.
Если я пробьюсь, я окажусь не в этой проклятой комнате, а где-то ещё.
Там могут быть ответы.
Я начал бить стену.
Я понимаю, как это слышится.
Я уже один раз уничтожил руки об эти стены — и вернулся, чтобы снова делать то же самое.
Я не могу полностью объяснить своё состояние. Это не было разумным решением. Это вообще почти не было решением.
Музыка помогала самым плохим способом: заполняла комнату звуком и движением, толкала вперёд.
Я бил стену снова и снова.
Боль была чудовищной, но почему-то далёкой. Будто это происходило не со мной, а с кем-то рядом.
Я царапал бетон.
Бил основанием ладони.
Локтем.
Нашёл кусок бетона у пролома в дальней стене и стал колотить им по поверхности, пока он не раскрошился в руке. Тогда снова начал бить руками.
Я кричал на стену.
Приказывал ей открыться.
Середину этих часов я помню плохо. И, наверное, это к лучшему.
Я был поглощён чистой яростью. Казалось, это длилось вечность.
Стена не сдвинулась.
Ни единой трещины.
Ни одного скола.
Я мог бы бить её год, и это ничего бы не изменило.
Я проснулся в 2:18 ночи.
Боль пришла так же резко, как включается свет.
Не постепенно.
Я посмотрел на руки в темноте спальни. Сначала темнота даже помогла, потому что я не видел их ясно.
Когда я включил лампу и увидел их, я позвонил в 911. Другого варианта не было.
Я оставался на линии с диспетчером и больше не смотрел на руки, пока не приехала скорая.
Парамедиков было двое.
Я видел их лица, когда они вошли и посмотрели на меня. Я достаточно общался с людьми, чтобы понимать, когда человек тщательно контролирует выражение лица.
Они вели себя профессионально.
Один сказал что-то успокаивающее, я не помню что.
Меня переложили на носилки и погрузили в скорую. Всю дорогу один из них держал мои руки неподвижно, потому что я невольно пытался ими шевелить.
Он спокойно повторял:
— Лежи спокойно. Не двигайся. Не шевели ими.
В больнице мне ввели обезболивающее через капельницу.
Облегчение пришло быстро и отодвинуло всё очень далеко. Именно этого я и хотел.
Врач пришёл, долго смотрел на мои руки молча, а потом прямым, серьёзным голосом сказал, что нужно срочно оперировать. Что повреждения значительные. И что цель — сохранить как можно больше функций.
Он говорил это так, как говорят, когда уже готовят человека к тому, что цель может быть недостижима.
Меня повезли в операционную.
Подали наркоз.
Я провалился внего.
И оказался в комнате раньше, чем потолок операционной успел окончательно потемнеть.
Она снова была такой, какой я её оставил.
Жидкость на полу.
Кукла в углу.
Единственное новое — кровавый кратер в стене, где я часами уничтожал собственные руки. Тёмный, грязный и никуда не ведущий.
Я стоял посреди комнаты, смотрел на всё это и с абсолютной ясностью понял: я не могу быть здесь.
Мне нужно проснуться.
Я вообще не думал о том, что на операционном столе моему телу сейчас нужно быть без сознания, не сопротивляться и лежать неподвижно.
Я разбежался к пролому в дальней стене и прыгнул в него.
Пустота.
Падение.
Ощущение, как желудок проваливается в открытое ничто.
И потом — операционный стол.
Я вернулся, хватая ртом воздух и дёргаясь всем телом.
Вокруг сразу поднялись тревожные голоса. Чьи-то руки легли мне на плечи. Кто-то сказал, что показатели резко подскочили. Кто-то другой сказал добавить ещё.
Маска снова прижалась к лицу, в лёгкие пошёл наркоз, и я провалился обратно.
Я снова был в комнате.
Я снова бежал к пролому.
Падение.
Стол.
Голоса.
Маска.
Я не знаю, сколько раз это повторилось.
Каждый раз, когда я вырывался наверх, меня снова заталкивали вниз. И каждый раз, возвращаясь в комнату, я видел куклу в углу, жидкость на полу, кровавую отметину на стене, слышал гул и чувствовал присутствие, которое наблюдало за мной.
Через какое-то время я перестал бежать к пролому.
Не знаю, кончился ли во мне этот порыв или какая-то часть меня поняла, что я только делаю хуже.
Я просто остановился.
Сел посреди пола, прямо в чёрную жидкость, и остался сидеть.
В какой-то момент кукла повернулась.
Я видел, как это произошло.
Медленно.
Механически.
Она развернулась на том, что у неё было вместо ног, пока пуговичные глаза не уставились на меня.
Я смотрел в ответ.
Жидкость поднималась вокруг меня и лезла в одежду. Холодная, густая, с тем самым запахом.
Потом начался шёпот.
Многослойный, рассеянный.
Он шёл от куклы. От стен. И откуда-то, что вообще не было местом.
Гул держался на одной высокой ноте. Присутствие давило отовсюду и ниоткуда.
Я сидел в этом, дышал этим и полностью провалился в паническую атаку. Не сопротивлялся. Просто дал ей пройти через меня, потому что идти было некуда и делать было нечего.
Я плакал.
Кричал.
Рыдал.
Сидел в бетонной комнате, залитой чёрной жидкостью.
Наверное, так и выглядит ад.
Бессмысленное, непостижимое страдание.
Это длилось намного дольше, чем должна длиться операция.
Я очнулся в палате после наркоза.
Белый потолок. Тёплые одеяла. Особый больничный запах антисептика.
Медсестра почти сразу подошла проверить меня.
Я спросил, сколько я был под наркозом.
Она сказала: чуть больше четырёх часов.
Четыре часа.
Я раньше проводил в той комнате больше четырёх часов. Я знаю, как ощущаются четыре часа.
Это были не четыре часа.
Потом пришёл врач и рассказал об операции.
Я запишу его слова так, как понял: значительные повреждения, множественные переломы, потеря тканей, два пальца на правой руке спасти не удалось.
Он сказал, что рукам понадобится долгая реабилитация. И что полного восстановления функций, скорее всего, не будет.
Потом сказал, что очень важно, чтобы я честно рассказал, что произошло.
Я сказал, что ходил во сне и не осознал, что делаю, пока не стало слишком поздно.
Он посмотрел на меня. Очевидно, не поверил. Что-то записал и сказал:
— Ладно…
После чего вышел.
Позже я попросил медсестру настроить голосовой ввод. Она сделала это без вопросов.
Последние сорок минут я диктую.
Я не буду спать.
Хочу сказать это ясно. Хочу записать здесь, чтобы потом увидеть, если вдруг забуду, насколько серьёзно сейчас это понимаю.
Я не буду спать.
Мне всё равно на обследование в среду.
Мне всё равно, что скажет любой врач про недосып, когнитивные функции и всё остальное.
Я знаю, что ждёт меня, когда я закрываю глаза.
Я знаю, что оно делает.
С меня хватит.
Я больше никогда не увижу эту комнату.
Я не буду спать.
Я больше никогда не окажусь в этой комнате.
Я не буду спать.
Страх удержит меня. Должен удержать.
Я не буду спать.
Я больше никогда не усну.
10 марта 2026 года
Я не знаю, зачем это записываю.
Я не из тех, кто ведёт дневники. Никогда не писала ни дневник, ни блог, ничего подобного.
Делаю это потому, что последние несколько дней у меня в голове сидит одна мысль. Она не уходит. А мой психотерапевт — я начала ходить к нему после всего этого — говорит, что записи помогают вынести мысли наружу.
Так что вот.
Всё началось с того, что в наше отделение поступил молодой человек.
Его звали Закари.
Фамилию я писать не буду. Не думаю, что это правильно, особенно пока семья судится с больницей.
Но буду называть его Заком. Так он сам просил. И мне неприятно говорить о нём «пациент» или «молодой человек», использовать весь этот клинический язык, за которым мы иногда прячемся, когда становится слишком тяжело.
Его привезли в приёмное отделение рано утром.
Состояние его рук я подробно описывать не буду.
Я работаю медсестрой одиннадцать лет, и мне пришлось остановиться у двери и сделать вдох, прежде чем войти к нему.
Ему было двадцать два.
Студент-инженер.
До всего случившегося он, судя по всему, был совершенно обычным парнем. Нормальные оценки, нормальная жизнь впереди.
Я хочу сказать это сразу, потому что те, кто видел его в последние пару дней, вряд ли назвали бы его обычным.
После операции его перевели из послеоперационной в обычную палату нашего отделения.
План был такой: стабилизировать состояние, контролировать боль и организовать перевод туда, где им займутся психиатры.
Таков был план.
Он отказывался спать.
Полностью и последовательно.
Мы вводили седативные препараты по назначению. Он отключался. Но через несколько минут снова приходил в себя, начинал биться, кричать и пытался вырваться.
Дозу седативных продолжали увеличивать.
В редкие моменты, когда он был в сознании и понимал, где находится, он говорил.
В основном со мной. Почему — не знаю. Думаю, потому что именно я настроила ему голосовой ввод, и он связал меня с тем, что его хотя бы слушают.
Он говорил так, будто сам точно понимает, о чём речь. Но со стороны это звучало как бессвязный бред.
Иногда в этом можно было поймать обрывок мысли: про дыру, куклу или какую-то чёрную жидкость.
Но в целом никакого смысла это не имело.
Про иск я много говорить не буду. Скажу только, что у семьи есть основания, и я надеюсь, они добьются того, чего добиваются.
На этом остановлюсь.
То, что произошло с дозировкой седативных, случилось не в мою смену и не по моей ошибке. Я дала полные показания всем, кому должна была.
Заку было двадцать два года.
Он боялся спать.
Последние осознанные дни он изо всех сил боролся за то, чтобы оставаться бодрствующим.
А потом он уже не приходил в себя.
И никто ничего не смог сделать.
Я сказала, что записываю это из-за мысли, которая не уходит.
Это то, что он сказал один раз, когда был в сознании. За два дня до конца.
Он смотрел в потолок и произнёс это почти для себя, не для меня:
— В стене есть дыра. И мне кажется, она ведёт дальше, чем комната. Кажется, то, что на другой стороне, давно наблюдает.
Он сказал это тихо. Без обычного возбуждения. Почти с каким-то усталым принятием.
Я записала эти слова в блокнот, который был у меня в кармане, потому что не знала, что ещё с ними делать.
Блокнот до сих пор у меня.
Дыра в стене.
Я не понимала, что он имел в виду.
Но почему-то это меня напугало.
Прошлой ночью мне приснился странный сон.
Я была в бетонной комнате.
Стены были сырые, по ним расползалась тёмная плесень.
Ни окон.
Ни дверей.
Потолок низкий.
И в комнате была только одна особенность.
Круглая дыра в стене.
Сон длился будто целую вечность.
Я никогда в жизни не испытывала такого облегчения, когда проснулась.
Уверена, это ничего не значит.
Его последние слова просто застряли у меня в голове. А сон сделал из этого картинку.
Вот и всё.
Только это.
Я уверена.
Понравилась история? Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые:
💎 Boosty (Ранний доступ и эксклюзивы)
Также истории есть здесь:
• 🎬 VK Видео
• 🎞 Rutube
Автор оригинала: u/Arcane_Purgatory (Часть 2)