Меня зовут Лёха Чесноков. Работаю автослесарем в сервисе «Запасное колесо» на выезде из Тулы, со стороны Калуги. Профессия не сахар, руки грязные, деньги даром не даются. Да и клиенты разные попадаются: от гордых владельцев заниженных «Приор» до фермерских «Газелек». Таксисты, дальнобои, мужики из пригородных посёлков - иногда скандалы выходят, но чаще, чувствуешь, что помогаешь людям. Хорошо, что дома у меня не так. Было до поры до времени.
С Олесей мы познакомились ещё в школе, в девятом классе. Новенькая, перевелась из другого города, родители переехали. Она сидела на подоконнике в пустом классе, грызла яблоко и листала итальянский журнал про мотоциклы — не потому что интересовалась, а потому что отобрала у одноклассника Илютина Васьки, который выиграл его во вкладыши у Толика, сына моряка. Дерзкая, худенькая, с короткой чёлкой и смешливыми карими глазами. Вот Илютин лошара, подумал тогда я. Надо у этой занозы отобрать сокровище! Подошёл и ляпнул:
— Слышь, малая, а ты хоть отличаешь карбюратор от вентилятора? Дай покажу.
Она посмотрела на меня снизу вверх и ответила не моргнув:
— Если всем давать, то сломается кровать. Фу, ну что за класс бескультурный. А ты хоть отличаешь приличную девушку от давалки?
И тут что-то я поплыл. Ничего себе, думаю, дерзкая какая. Всё, должна быть моя! И пропал.
Своего всё-таки добился. В семнадцать она залетела. Мне было восемнадцать. Мать её рыдала, мой батя молча достал из шкафа свой выходной пиджак и сказал: «Ну, значит, в ЗАГС. Что смотришь — наделал делов, расхлёбывай. Ты же мужик». Расписались. И родился у нас Данька. Ещё через три года — Полинка.
Тяжело было, не скрою. Я впрягся так, как умел — по-мужски, без нытья. Работал по десять-двенадцать часов, хватался за любой заказ, брал ночные подработки — менял колодки, перебирал движки, лежал под чужими машинами на ледяном бетоне, пока пальцы не переставали гнуться. Короче, лямку тянул. Олеся сначала сидела с детьми дома, потом устроилась продавцом в магазин бытовой техники. Жили мы в двухкомнатной хрущёвке, которую я взял в ипотеку — каждый месяц, копейка к копейке, как гайку затягиваешь. Тесно, небогато, но нам хватало. Главное - дети здоровые, жена красивая молодая, крыша над головой. Я был счастлив и ни секунды в этом не сомневался. Золотые времена.
А ещё у нас был Жуль, потешный и добрый ротвейлер. Олеся притащила его из родительского дома, они подарили его ей щенком. Правда, Олеся две недели потетёхалась с ним, а потом остыла — надоело гулять, надоело кормить по часам, надоело вытирать лужи. Жуль перешел ко мне. Спал у моих ног, ездил со мной в сервис, сидел в углу бокса на старом одеяле и смотрел, как я работаю. Мужики с ней здоровались за лапу. Гавкала на наглых бородачей из "Приор", когда те начинали торговаться и сбивать цену на качественно сделанную работу. Помогало! В общем, собака стала больше моя, чем чья-либо.
Так прошло немало лет. И вот однажды, через три недели после нашей очередной годовщины, я проснулся утром, повернулся к ней — а она лежала на спине, смотрела в потолок и сказала ровным, отрепетированным голосом:
— Лёш, я, кажется, тебя больше не люблю.
Я полежал секунду. Моргнул. Даже и не знаешь что сказать на такое:
— Ясно. У меня "Ларгус" в обед сдать надо, а ты тут с такими заявлениями. Можно я хотя бы кофе выпью, прежде чем ты мне жизнь на обочину выбросишь?
Собрался и не в себе поехал заканчивать работу. Целый день как на иголках.
Вечером едва переступил порог спросил — почему!? Она сидела на кухне, крутила обручку на пальце и говорила, не глядя мне в глаза:
— Ты не растёшь, Лёша. Не развиваешься. Тебе скоро тридцать, а ты как мальчишка. Приходишь — и сразу в свои игрушки. Комп включаешь, стрелялки с сыном, сериальчики. Ни разговора нормального, ни новое ничего не учишь... Утром на работу. Ты вообще как будто за эти годы не повзрослел. Так и будешь до пенсии на автосервисе? Мне нужен состоявшийся мужчина, а не вечный подросток в промасленных штанах.
— Олесь, — сказал я. — Я вообще-то вкалываю по двенадцать часов, чтобы у тебя была крыша и у детей — еда. Ипотеку тяну. Тебя обеспечиваю. Это что, не по-взрослому? И да, мне иногда надо расслабиться, переключить голову. Кто-то вон приходит, по пивку и на диван. Я себе такого не позволяю.
— Это другое, — отмахнулась она. — Я про другое говорю. Про то, какой ты внутри.
«Другое». Великое женское слово, которое означает: «У меня нет аргументов, но я всё равно права». Только тогда я ещё не понимал, что «другое» — это не про мою зрелость. Это про другого мужика.
Я переехал в нашу проходную комнату, на диван. Две недели жил как в тумане — злость, бессонница, мысли такие, что лучше о них промолчать. А потом узнал.
Олесин телефон лежал на кухонном столе, экраном вверх. Она ушла в ванную и забыла его. Я не собирался лезть, но сообщение высветилось само — поверх экрана блокировки, крупными буквами: «Скучаю, котёнок. Может сегодня?» Отправитель — «Игорь М.».
Полез. Нашёл всё за пять минут. Переписка на четыре месяца. Фотографии. Голосовые. Она ему: «Лёшка опять на смене, детей еще не забрала, приезжай». Он ей: «Жди, солнце, через час пересменка».
Игорь Вдулин. Начальник охраны «Пятёрочки» на Красноармейском. Знал я его отлично! Пятьдесят два года, женат, пузо как барабан, на поясе — кобура с «Осой», на шее — бейджик. Ходит по торговому залу, командует бабками-кассиршами и лещей раздаёт охранничкам из местных алкашей, которые зевают у турникета. Вот это, стало быть, «зрелый мужчина» вместо «вечного подростка в промасленных штанах». Вот это, стало быть, "состоялся"?
Грустно мне тогда стало, мужики, не представляете как. Я сидел в машине на парковке у сервиса и смотрел на его фотографию в переписке. Ну ладно бы там к Олесе какой-нибудь Илон Маск подкатил. А тут - лысоватый, усы подковой, рубашка с коротким рукавом. Рядом с ним стоял манекен в форме — и манекен выглядел внушительнее. Что у неё в голове!?
Почувствовал я тогда унижение настоящее. Словно на секунду стал Илютиным, у которого Олеся тогда журнал итальянский отобрала. Но потом злость пришла — трезвая, холодная, рабочая. Не та, от которой кулаки чешутся, а та, от которой голова начинает соображать.
Мне один старый моторист, дядя Слава, когда-то сказал: «Лёха, запомни: если собака (на самом деле слово было другое) из двора убежала — закрой калитку и не впускай обратно. А то ведь опять убежит, только ещё и нагадит на пороге». Мудрый был мужик. Царствие ему небесное.
Через два дня игры в молчанку, я попросил Олесю поговорить. Сел напротив неё на кухне, руки на столе. Она смотрела настороженно — чуяла что-то. Я спросил спокойно:
— Олесь, вот скажи. Может, есть шанс у нас? Может, к психологу сходим, поговорим? Или разъедемся на время, подумаем? У нас двое детей все-таки. Вот так взять и перечеркнуть.
Спросил — не потому что верил и хотел что-то склеить. Уж точно не после этого альфача с одышкой из "Пятёрочки". А потому что хотел услышать от неё последнее «нет». Чтобы потом было что детям сказать.
Она помотала головой. Глаза сухие, губы капризно поджаты.
— Нет, Лёша. Мне не нужен психолог. Я уже всё решила.
— Раз решила, то и ладненько, — сказал я.
Взял её левую руку. Она не поняла — дёрнулась, но не убрала. Я аккуратно стянул обручальное кольцо с её безымянного пальца, достал из кармана кусачки — обычные, слесарные, я их с собой принёс специально — и перекусил кольцо пополам: звук был как щелчок замка.
И две половинки упали на клеёнку.
Олеся сидела с таким лицом, с каким люди узнают, что рейс отменён, а они уже сдали багаж. Рот открыт, глаза круглые, руки на весу.
Я не дал ей опомниться. Развернулся к компьютеру, включил, открыл браузер и набрал адрес сайта знакомств. При ней. Стал заполнять анкету: имя, возраст, рост, фотография. Она сидела сзади — я слышал её дыхание — и молчала, как рыба, выброшенная на берег.
— Олесь, — позвал я, не оборачиваясь. — Как думаешь, «автослесарь» в графе профессии — это же плохо ты говоришь? Как лучше написать? «Мастер по ходовой»? Что солиднее звучит? С женской точки зрения. Или лучше с юмором сразу? "Пиши если любишь сдавать задом". "Покопаюсь в упругой подвеске". Норм?
Она не ответила.
— А фотку лучше в рабочей робе или в рубашке? — продолжал я. — Ты же у нас эксперт по зрелым мужчинам. Подскажи.
Она брызнула слезами, встала и ушла в спальню. Дверь хлопнула. А я сидел и заполнял анкету, и внутри у меня было не весело — нет, совсем не весело. Но я знал, что это правильно. Что нож надо поворачивать медленно, чтобы запомнилось.
Детям я сказал правду. Оба уже всё чувствовали. Данька помолчал, потом спросил:
— Пап, а мы с тобой или с ней?
— Не бойтесь, я вас не бросаю. Надеюсь, с вашей мамой договоримся. Пока будем по очереди. Неделю со мной, неделю с мамой. А потом подрастёте — как сами решите.
Полинка заплакала. Я обнял её и держал, пока не успокоилась.
Развелись без войны. С квартиры съехал, пообещал поддерживать кроме алиментов, платить коммуналку. Не хотел, чтобы дети нуждались. Себе забрал инструменты, «Уазик» и то, что влезло в рюкзак. Еще она великодушно уступила мне старый чайник и половину посуды.
Жуля я хотел забрать, но Олеся упёрлась — мол, это моя собака, я её заводила, детям будет скучно. Я не стал лишний раз травмировать их психику из-за пса. Жалею об этом до сих пор.
Что меня больше всего удивило, Олеся моментально заселила Вдулина. Тот бросил жену, переехал, но разводиться не спешил. В квартиру, которую я оплачивал. На мой диван. Вдулин ходил в моих тапках по моему коридору — я знал от Даньки. Данька рассказывал скупо, но точно: «Сидит на кухне, воздух портит когда мама на кухню выходит, ест, телик смотрит. Жуля на балкон выгоняет, говорит — воняет и шерсть везде. А это сам он и воняет!».
Я стиснул зубы и промолчал. Но запомнил.
Однажды Олеся позвонила мне и голосом оскорблённой королевы сообщила:
— Мне не нравится, с кем ты там общаешься. Данька рассказал, что ты на свидания ходишь. Студентки какие-то... У них и на анализы денег нет, подцепишь что угодно, а потом рядом с моими детьми ходишь. Мог бы подумать о них, прежде чем по бабам шастать!
— Олесь, — ответил я. — Давай так. У тебя есть право комментировать мою жизнь. Но тогда и я буду комментировать твою. Будем? Или обоюдное молчание?
Так и повелось. Не дружба, но холодный мир. Территории размечены.
А потом случилось то, от чего у меня до сих пор скулы сводит, когда вспоминаю.
Данька позвонил вечером. Голос глухой, напряжённый — такой у него бывает, когда старается не заплакать.
— Пап. Забери Жуля. Срочно!
— Да погоди ты, что случилось-то?
— Этот... Вдулин. Пришел пьяный. Стал на балкон ногами загонять и ругаться на Жуля. Он его цапнула за ногу. Так, прикусил, даже штаны не порвала, он же старенький уже. А он его как пнул со всей силы. А потом... — Данька замолчал. — Потом достал свою «Осу» и бахнул в Жуля! В упор, пап.
Я сел на табурет. В ушах зашумело.
— Жуль жив?
— Жив. Лежит на ледяном балконе, не встаёт, скулит. Мама сказала, чтоб Жуля на улицу выбросили. Полинка ревёт. Я Жуля хочу к себе в комнату затащить.
Я был у них через двадцать минут. Данька открыл дверь. За его спиной в коридоре маячил Вдулин с залитыми шарами — стоял, скрестив руки, с видом хозяина, которого отвлекают от телевизора по пустякам.
— Слышь, Чесноков, — начал он лениво. — Собака твоя неуправляемая. Сразу видно что ты воспитывал. Точно бешеная! Я на своём рабочем месте таких бродячих палкой отгоняю каждый день. Я завтра её выкину, слышишь?
Я даже не посмотрел в его сторону. Прошёл мимо, как мимо мебели. Зашёл в комнату к Даньке.
Жул лежал на боку, на Данькиной куртке. Дышал часто, мелко. Бок вздулся, на рёбрах — тёмное пятно, шерсть слиплась. Глаза мутные, но когда я наклонился — хвост дрогнул. Еле-еле, самым кончиком. Узнала. Жуль, дорогой, прости что оставил тебя таким плохим людям!
Я завернул пса в одеяло, поднял. Он заскулила тихо — так тихо, что у меня горло перехватило.
— Данька, Полинка, — сказал я. — Собирайте вещи. Обе комнаты. Что нужно — берите, остальное потом. Вы едете со мной.
Полинка схватила рюкзак, не спрашивая. Данька кивнул. Олеся выглянула из кухни когда дети уже юркнули на лестничную клетку:
— Что происходит!? Ты чего командуешь? Это мой дом! Дети, домой!
— Ипотеку я плачу, — сказал я не останавливаясь. — И это мои дети. И моя собака. Здесь только ты чужая!
Вдулин отрыгнул и что-то буркнул вслед, но негромко. Храбрый только со зверями, а с живым мужиком — сдулся, как шарик по акции из «Пятёрочки». Догадывался, что если бы дёрнулся только - вылетел бы в окно.
Ехал я в ближайшую круглосуточную ветклинику, которая работала допоздна. «ВетЛайф» на Первомайской — маленькая, светлая, пахнет антисептиком. Жуль лежал у Полинки на коленях, дышал с хрипом. Подходили его деньки, но не так я хотел чтобы мой Жуль ушел.
За стойкой стояла девушка в голубой медицинской форме. Невысокая, тёмные волосы убраны в хвост, глаза серые, внимательные, без лишней суеты. Бейджик: «Настя». Она глянула на Жуля, потом на меня — и не стала задавать дурацких вопросов. Просто сказала:
— Несите в процедурную. Быстро!
Рентген показал трещину ребра и внутреннюю гематому. Ветеринар — усатый мужик лет шестидесяти — покачал головой: «Что же за ироды в собаку из травмата. Ещё пара часов — и не довезли бы». Жуля оставили на ночь. Настя сама поставила ей капельницу, сама сидела рядом. Я это узнал позже.
Спасли! Три недели я ездил в клинику каждый день. Привозил Жуля на перевязки, потом забирал, вёз домой — мы с детьми жили в съёмной двушке на окраине. Настя встречала нас каждый раз: проверяла швы, гладила Жуля по голове, тихо разговаривала с ним — так, как разговаривают с ребёнком, которому страшно.
— Он боится громких звуков теперь, — сказала мне Настя как-то, когда Жуль вздрогнул от хлопнувшей двери. — Это пройдёт. Пёс у вас старый, поэтому не сразу. Ему нужно время и чтобы рядом были свои.
— Свои — это мы, — сказал я.
Настя посмотрела на меня и чуть улыбнулась. Первая улыбка, которую я увидел у неё за все эти визиты.
Жуль, конечно, выкарабкался. Шрам остался, и на резкие движения он до сих пор вздрагивает. Но хвостом машет — значит, живёт.
А с Настей мы стали видеться не только в клинике. Кофейня через дорогу, потом парк с Жулем, потом она приехала к нам на ужин, когда у меня гостили дети. Полинка показывала ей свои рисунки. Данька — тот молчал, присматривался, а потом однажды сказал мне коротко:
— Нормальная она, пап. Настоящая. Маме скажу что твоя Настя доктор и значит с анализами у неё всё в порядке.
А теперь — самое интересное.
Примерно через год после развода, вечером, я стоял на кухне нашей новой съёмной квартиры — нарезал хлеб, Настя рядом мешала суп — зазвонил телефон. Номер незнакомый, но голос я узнал сразу.
— Алексей? Это Игорь. Вдулин. Ты можешь говорить?
Я чуть не уронил нож. Включил громкую связь — кивнул Насте, она замерла с ложкой в руке, глаза стали большие.
— Ну, говори, — сказал я.
— Слушай, мне неловко. Знаю, держишь зло на меня за свою собаку. Хочу попросить прощения. Вот от души... Я выпил тогда. Прости. Но звоню вот чего. Такая ситуация неприятная приключилась... Но у меня реально не к кому обратиться. — Голос у него был потёртый, как старая подошва и явно сильно "под градусом". — Я вот думаю, Олеся мне изменяет. Я нашёл у неё переписку. Там какой-то Фахрид с автомойки. Она мне врёт, прячет телефон, приходит поздно...
Пауза. Я смотрел на Настю. Настя закрыла рот ладонью, глаза блестели — она беззвучно тряслась от смеха. Я прикусил щёку изнутри до боли, чтобы не захохотать в трубку.
— Ну, про Жуля я никогда не забуду, извинения твои мне не нужны. — сказал я, выждав паузу. — Но ситуация у тебя и правда любопытная. А что ты хочешь от меня услышать, Игорёк?
— Ну ты же её знаешь лучше всех! Она вообще способна на такое?! Вообще-то я её полностью обеспечиваю!
Я помолчал ещё секунду. Потом ответил:
— Способна ли Олеся изменить мужику, с которым живёт и который её кормит? Игорь, ты сейчас серьёзно? Много принял на грудь?
Тишина в трубке. Потом — тяжёлый выдох.
— Ну да, — сказал он. — Ну да. Логично.
— Что она делает — тебя не спросит, поверь, — сказал я. — Ты знал, кого забирал. И пить бросай. Просто совет.
Повесил трубку. Мы с Настей молча посмотрели друг на друга — и нас прорвало. Хохотали так, что Жуль прибежал из комнаты и начал лаять, а Полинка высунулась из-за двери и спросила: «Вы там нормальные вообще? Я домашку делаю!!»
Нормальные, нормальные. Впервые за долгое время — нормальные.
Олеся действительно бросила Вдулина. Ушла к какому-то Фахриду — разведённому мужику с тремя детьми с автомойки. Детей мне окончательно спихнула. По слухам, живёт тесно с его братом и мамой, ругаются через стенку каждый божий день. Может даже и поколачивает её. Не моё дело!
Вдулин после того как Олеся его выгнала вернулся к своей законной жене. Та встретила его с распростёртыми объятиями — нет, я шучу. Она встретила его повесткой в суд. Квартиру забрала, машину забрала, половину пенсионных накоплений — тоже. Дочь его, взрослая уже, перестала с ним разговаривать. Через полгода у него случился инсульт. Лежал в больнице один. Навещать было некому.
Не радуюсь. Но и сочувствия не нахожу. Он сам выбрал. И собаку мою он тоже сам выбрал — мишенью сделать. За это я его не прощу никогда.
Настя стала моей женой два года назад. Тихая свадьба — мы, дети, Жуль под столом, и мамин пирог с капустой. Настя смеётся над моими шутками, не жалуется на промасленные штаны и называет меня «мой старый подросток». За мои игрушки с Данько на приставке. Олеся называла это инфантильностью. Настя называет это — «живой человек». Разница, как видите, не в мужчине. Разница — в женщине, которая рядом.
А Жуль спит у моих ног каждый вечер. Храпит, дёргает лапами — видимо, бегает во сне. Шрам на боку зарос, но я его чувствую, когда глажу. Мы оба теперь знаем, что такое, когда в тебя стреляют. И оба знаем, что такое — когда тебя подбирают и выхаживают.
Это, пожалуй, и есть главное.