— Мам, ну скажи ему! Это же позор! — Кристина влетела на кухню, хлопнув дверью так, что задребезжали стаканы в шкафу.
Валентина Степановна даже не обернулась от плиты.
— Чего позор-то?
— Они подарили нам двадцать тысяч! Двадцать! Я думала — хотя бы на первый взнос наберём, а они конверт сунули и смотрят, будто корону вручили!
— Сядь.
— Мама!
— Я сказала — сядь.
Кристина грохнулась на табурет. Двадцать три года, фата ещё в волосах, а лицо такое, будто ей вместо шампанского уксус налили.
— Двадцать тысяч — это нормально, — сказала Валентина Степановна и переставила кастрюлю. — Его родители пенсионеры. Откуда у них больше?
— Все дарили по-человечески! Тётя Люда — пятьдесят, Петровы — тридцать пять...
— Тётя Люда твоя три года в Германии горбатилась. А Петровы тебе кто вообще? Соседи. Им ещё и стыдно меньше дать.
Кристина замолчала. Потом снова открыла рот.
— Но мы же рассчитывали...
— Ты рассчитывала, — перебила мать. — Ты. Сашины родители тебе ничего не должны. Ты за Сашу замуж шла или за его родителей кошелёк?
За окном начинался дождь. Кристина смотрела в стол, на скатерть с вишенками, которую мать постелила ещё к её пятилетию.
— Нечестно это, — сказала она тихо.
— Нечестно, — согласилась Валентина Степановна и села напротив. — А знаешь, что ещё нечестно? Я твоему отцу двадцать лет назад на свадьбу ничего не подарила. Ни копейки. Потому что не было. Мы с ним в общежитии жили, на одну зарплату. Ничего — вылезли.
Кристина подняла глаза.
— Это другое.
— Одно и то же.
— Мама, сейчас другие цены!
— Сейчас другие, — не стала спорить мать. — И квартиры сами себя не купят, это правда. Но Саша работает?
— Работает...
— И ты работаешь?
— Ну да, но...
— Тогда в чём проблема? Возьмёте ипотеку, будете платить как все нормальные люди. Или ты думала, тебе родня конвертами квартиру купит?
Кристина не ответила. Видимо, именно так и думала.
Валентина Степановна встала, налила чай, поставила кружку перед дочерью.
— Слушай, а Саша знает, что ты тут сидишь и считаешь, кто сколько дал?
— Не знает.
— Вот и хорошо. И не говори ему. Он за этот стол своих родителей позвал, они приехали, нарядились, конверт принесли. Последнее, может, отдали — ты не знаешь. И считать чужие деньги на собственной свадьбе — это, Кристина, некрасиво.
Дочь взяла кружку. Молчала долго.
— Ты всегда на моей стороне была, — сказала наконец, без обиды, просто констатируя.
— Я и сейчас на твоей. Потому и говорю.
За окном дождь усилился. Кристина смотрела на фату, которую сняла с головы и бросила на соседний стул — белая, мятая, с одной шпилькой, запутавшейся в кружеве.
— Двадцать тысяч, — сказала она ещё раз, но уже без злости. Просто вслух.
— Двадцать тысяч, — подтвердила мать. — И живая свекровь, которая на свадьбу приехала. У Наташки с третьего этажа свекровь в больнице лежала, когда они расписывались. Вот Наташка и поменялась бы с тобой, как ты думаешь?
Кристина не думала об этом. Она вообще много о чём не думала сегодня.
Встала, подобрала фату со стула.
— Пойду к Саше.
— Иди.
Уже в дверях обернулась.
— Мам. А вы с папой как первую квартиру купили? Ну, в общежитии-то не навсегда же остались.
Валентина Степановна усмехнулась.
— Семь лет копили. Я тогда ещё и по выходным подрабатывала, уборщицей в поликлинике. Отец шабашил каждое лето.
Кристина постояла секунду.
— Понятно, — сказала она и вышла.
Валентина Степановна посмотрела на закрытую дверь. Потом на дождь за окном. Налила себе чай, который давно остыл, и выпила его холодным — не потому что забыла подогреть, а просто так. Привычка осталась с тех самых лет, когда некогда было ждать.