— Свекровь каждое полнолуние запиралась в бане и не выходила до рассвета. Однажды я заглянула в щель и увидела то, от чего у меня волосы встали дыбом: она сидел
Настя вышла замуж за Сергея в двадцать три. Он был старше на семь лет, работал инженером на заводе, имел свою квартиру в центре районного городка и — как выяснилось позже — мать, которую соседи за глаза называли ведьмой.
Свекровь, Анфиса Ильинична, жила отдельно, в старом доме за рекой, но появлялась в их жизни регулярно и всегда неожиданно. Приходила без звонка, открывала своим ключом, проходила на кухню и начинала переставлять посуду в шкафчиках.
— У тебя всё не так стоит, — говорила она, не оборачиваясь. — Ложки должны быть слева от вилок. Я Серёже с детства так приучила.
Настя молчала. Она боялась свекрови. Не того привычного страха, когда невестка опасается критики или упрёков. Это было что-то другое. Древнее, животное, от которого по спине бежал холод, стоило Анфисе Ильиничне просто посмотреть в её сторону.
Взгляд у свекрови был тяжёлый, немигающий, словно она видела человека насквозь — все его слабости, страхи, тайные мысли. И улыбалась она странно: одними губами, не затрагивая глаз.
Сергей относился к матери с прохладным уважением.
— Она просто строгая, — говорил он, когда Настя жаловалась. — Привыкла всё контролировать после смерти отца. Ты не обращай внимания.
Но Настя обращала. И с каждым месяцем замечала всё больше странностей.
Первый раз она испугалась по-настоящему через полгода после свадьбы.
Они с Сергеем купили дачу — небольшой участок в двадцати километрах от города, с деревянным домиком и старой баней. Анфиса Ильинична приехала посмотреть, прошлась по участку, заглянула в баню и вдруг замерла.
— Плохое место, — сказала она тихо. — Здесь кто-то умер.
— Мам, ерунда какая, — отмахнулся Сергей. — Мы участок через агентство брали, всё чисто.
— Чисто? — Анфиса Ильинична усмехнулась и покачала головой. — Ну смотри.
Она уехала, а Настя с Сергеем начали обустраиваться. В первый же вечер, когда стемнело, Настя вышла во двор вынести мусор и замерла. Из бани доносился голос. Женский, низкий, тягучий, словно кто-то читал заклинания на незнакомом языке.
Она подошла ближе. Дверь была приоткрыта, внутри горела свеча. На лавке сидела Анфиса Ильинична, хотя никто не видел, как она приехала. Свекровь не обернулась, не прервала своего бормотания. Она раскачивалась вперёд-назад и повторяла одно и то же слово снова и снова.
Настя отступила в темноту и почти бегом вернулась в дом.
— Она там, — выдохнула она мужу. — В бане. Сидит и говорит что-то.
— Кто? — Сергей оторвался от телевизора.
— Твоя мать!
Сергей вздохнул, вышел на крыльцо, посмотрел в сторону бани и пожал плечами:
— Никого там нет. Темно. Показалось тебе.
Настя выскочила следом. Баня стояла тёмная и тихая. Дверь была закрыта на щеколду. Ни свечи, ни голоса.
— Я не сумасшедшая, — сказала она дрожащим голосом.
— Я и не говорю, — Сергей обнял её за плечи. — Просто нервы. У тебя работа тяжёлая, да и мать твоя достаёт звонками. Ты устала.
Настя хотела возразить, но промолчала.
Следующий раз случился через месяц. Они приехали на дачу на выходные, и Настя проснулась в три часа ночи от того, что за окном кто-то ходил. Она выглянула — и увидела свекровь. Анфиса Ильинична стояла босиком на мокрой траве, лицом к бане. Луна светила полная, яркая, и в её свете свекровь казалась белой, почти светящейся.
— Сережа, — зашептала Настя, толкая мужа в бок. — Сережа, проснись. Твоя мать во дворе.
Сергей неохотно открыл глаза, выглянул в окно и зевнул:
— Да нет там никого, Насть. Спи, тебе приснилось.
Но Настя не спала. Она смотрела в окно ещё полчаса, пока фигура за окном не растаяла в предрассветном тумане.
Утром она пошла к бане. На земле, прямо перед порогом, лежала горстка пепла и три чёрных пера.
Настя сгребла их в совок и выбросила в мусор, но ощущение липкого страха не проходило весь день.
Она начала следить за свекровью. Спрашивать у соседей, подглядывать, когда та приходила в гости. Однажды, когда Анфиса Ильинична ушла в туалет, Настя заглянула в её сумку. Внутри лежали сухие травы, перевязанные чёрной ниткой, маленькое зеркальце в треснутой оправе и старый фотография — Настина, сделанная ещё на свадьбе. Фотография была перевёрнута лицом вниз и обведена красным фломастером по краям.
Настя почувствовала, как сердце проваливается куда-то в живот.
Она положила всё на место, вышла на кухню и села за стол, глядя в одну точку.
— Что с тобой? — спросил Сергей, наливая себе чай. — Лица на тебе нет.
— Твоя мать… — начала Настя и осеклась. — Скажи, у вас в роду никто не занимался… ну… колдовством?
Сергей поперхнулся, закашлялся и посмотрел на жену как на сумасшедшую:
— Ты чего? Мама обычная женщина, пенсионерка. Вяжет, смотрит сериалы, огурцы солит. Какое колдовство?
— А травы? — не унималась Настя. — А эти её походы в баню по ночам?
— Настя, — голос Сергея стал жёстче. — Прекрати. Ты с ума сошла? Мама — заслуженный учитель, тридцать лет в школе проработала. Её все уважают. А ты несёшь какую-то чушь.
Настя замолчала. Она поняла: муж не поверит. Он не видел того, что видела она.
Шли месяцы. Настя старалась держаться подальше от свекрови, но та словно чувствовала её страх и приходила чаще. Каждый раз приносила какой-нибудь гостинец: пирожки, варенье, соленья. Настя сначала отказывалась, но Сергей обижался:
— Мама старается, а ты нос воротишь.
Настя ела. И каждый раз после этих угощений чувствовала слабость, головокружение, странную сонливость. Она списывала на усталость, на стресс. Но однажды, когда свекровь ушла, она незаметно выбросила банку с вареньем в мусорку. На следующее утро банка снова стояла на полке, целая и невредимая.
Свекровь заходила по утрам, когда они с Сергеем были на работе. Соседи видели, как она входила в подъезд с ключами.
— У неё же есть свои ключи? — спросила как-то соседка снизу, тётя Галя.
— Есть, — ответила Настя.
— А ты замки поменяй, — посоветовала соседка. — Мало ли.
Настя поменяла замки. Через три дня Сергей пришёл с работы злой:
— Ты чего замки сменила без спроса? Мама пришла, открыть не смогла. Час на лавочке просидела!
— А зачем она пришла без предупреждения? — спросила Настя.
— Она ключи потеряла! — рявкнул Сергей. — Дай ей новый комплект.
Настя дала. И на следующий день свекровь пришла снова. Настя вернулась с работы пораньше и застала её в спальне. Анфиса Ильинична стояла над кроватью и держала в руках подушку. На подушке лежали три иголки, воткнутые в ткань крест-накрест.
— Что вы делаете? — тихо спросила Настя.
Свекровь обернулась медленно, без тени смущения на лице:
— Иголки выпали из шкатулки. Я собирала.
Она улыбнулась своей страшной улыбкой, взяла сумочку и ушла.
Настя выдернула иголки. Под ними, на наволочке, выступили три маленьких капельки крови — её крови. Она провела пальцем — ранка на подушке была мокрой.
В ту ночь она не спала. Сидела на кухне и смотрела на луну. Где-то за рекой, в старом доме, сидела свекровь и, возможно, снова бормотала свои заклинания.
Настя решила: хватит.
Она нашла в интернете объявление — снять квартиру в соседнем городе, за сто километров. Позвонила, договорилась. Собрала вещи, пока Сергей был на работе. Написала ему длинное сообщение, где объяснила, что больше не может жить рядом с его матерью, что боится, что это не просто странности, а что-то гораздо страшнее.
Сергей примчался через час, бледный, злой:
— Ты с ума сошла? Куда ты собралась? Из-за маминых иголок?
— Не только, — Настя стояла в коридоре с сумкой в руках. — Ты не слушаешь меня. Ты не видишь. Она портит мою жизнь, Сережа. Она хочет, чтобы я ушла. Или чтобы я…
Она не договорила.
— Чтобы ты что? — Сергей схватил её за руку. — Умерла? Ты серьёзно? Настя, очнись. Мама — пожилая женщина. Она немного странная, да. Но она не ведьма.
— Откуда ты знаешь? — выкрикнула Настя. — Ты видел, что она делает по ночам? Ты видел фотографию в её сумке? Ты видел, как она воткнула иголки в мою подушку?
— Она сказала, что уронила шкатулку!
— А пепел у бани? А перья? А её голос по ночам?
Сергей замолчал. Он смотрел на жену и вдруг понял, что она не шутит. Она действительно верит в эту чушь.
— Ладно, — сказал он устало. — Езжай. Проветри голову. А когда вернёшься — поговорим.
— Я не вернусь, — тихо ответила Настя. — Пока она жива — не вернусь.
Она ушла.
В чужом городе Настя сняла маленькую квартиру на окраине. Устроилась на работу в магазин, стала жить тихо и незаметно. Но свекровь нашла её через месяц.
— Выходи, — раздался голос за дверью. — Я знаю, что ты здесь. Выходи, не заставляй меня ломать дверь.
Настя открыла. На пороге стояла Анфиса Ильинична. В руках она держала пучок сухой полыни и старую тряпичную куклу без лица.
— Ты думала, сбежишь? — свекровь шагнула вперёд. — Думала, спрячешься? Глупая. От меня не спрячешься.
— Что вам нужно? — голос Насти дрожал, но она старалась держаться.
— Мне нужно, чтобы ты ушла из жизни моего сына, — спокойно ответила свекровь. — Ты ему не пара. Ты слабая, больная, бесплодная. Я сделала тебе подарок — иголки, травы, ночной морок. Но ты слишком живучая.
— Вы… вы правда всё это делали? — прошептала Настя.
— Я делала то, что должна была, — Анфиса Ильинична усмехнулась. — Но ты сильнее, чем я думала. Придётся действовать иначе.
Она развернулась и ушла, оставив на пороге куклу.
Настя подняла её, вынесла на улицу и сожгла в железной бочке за домом. Пепел развеяла по ветру.
На следующее утро позвонил Сергей. Голос был растерянный, почти детский:
— Насть, мама в больнице. Инсульт. Врачи говорят, не выживет.
Настя молчала.
— Ты приедешь? — спросил он.
— Приеду, — ответила она.
Она приехала в тот же вечер. Анфиса Ильинична лежала в реанимации, подключённая к аппаратам. Лицо её было серым, глаза закрыты. Настя постояла у двери, глядя на неё.
— Она говорила что-нибудь перед тем, как упасть? — спросила Настя у медсестры.
— Говорила, — кивнула та. — Странное что-то. Повторяла: «Сгорела. Моя сила сгорела».
Настя вышла из больницы и села на скамейку. Было холодно, но она не чувствовала холода. Она думала о кукле, о пепле, о том, что сделала прошлой ночью. И о том, что сделает завтра.
Свекровь умерла через три дня. Сергей плакал на похоронах, держал Настю за руку. Она стояла молча, глядя на гроб.
— Прости меня, — шептал Сергей. — Я не верил тебе. Я думал, ты выдумываешь. А она… она правда была странной. Я нашёл у неё в доме шкатулку с иголками и фотографиями. Нашими. С выколотыми глазами.
— Я знаю, — тихо ответила Настя. — Я всегда знала.
Они вернулись домой. Сергей долго не мог прийти в себя, пил успокоительное, плохо спал. Настя заботилась о нём, варила супы, гладила рубашки. Но по ночам, когда муж засыпал, она выходила на балкон и смотрела на луну.
Иногда ей казалось, что в темноте за деревьями мелькает тень. Иногда — что слышит знакомый голос, шепчущий её имя.
Но она больше не боялась.
— Ты проиграла, — шептала она в пустоту. — Я здесь. А тебя нет.
Однажды утром, убирая в шкафу, она нашла ту самую тряпичную куклу. Целую, без следов огня. Кукла снова стояла на полке, безликая, но смотрела прямо на Настю.
Настя взяла её, завернула в газету, положила в пакет и выбросила в мусорный контейнер за три квартала от дома.
— Хватит, — сказала она вслух. — Ты мертва. Оставь меня в покое.
И впервые за долгие месяцы она уснула спокойно, без кошмаров.
Сергей заметил, что жена изменилась. Она стала спокойнее, увереннее. Перестала вздрагивать от звонка в дверь, начала улыбаться, снова занялась своими увлечениями — рисованием и выпечкой.
Однажды вечером она сидела на кухне и пила чай, когда за окном мелькнула тень. Настя подошла к окну — никого. Только ветер качал ветки старой берёзы.
Она усмехнулась, задернула штору и вернулась за стол.
— Ты чего? — спросил Сергей, входя на кухню.
— Ничего, — улыбнулась Настя. — Просто показалось.
Она отпила чай и посмотрела на мужа. В его глазах больше не было той отчуждённости, которая мучила её все эти годы. Он смотрел на неё иначе — с теплом, с доверием, с любовью.
— Я люблю тебя, — сказал он вдруг.
— И я тебя, — ответила Настя.
Она знала, что это ещё не конец. Что в старом доме за рекой, в запертой комнате, всё ещё висит её фотография с выколотыми глазами. Что где-то в земле зарыты иголки, обмотанные её волосами.
Но она больше не боялась. Потому что поняла главное: страх живёт только тогда, когда ты позволяешь ему жить. А она больше не позволяла.
Настя допила чай, встала и подошла к окну. За стеклом, в темноте ночи, ей показалось, что на мгновение мелькнуло белое лицо. Но она моргнула — и видение исчезло.
— Спи спокойно, ведьма, — прошептала она. — Твоё время прошло.
И закрыла штору.