Зимний дворец, ночь на двадцать пятое ноября сорок первого. Тридцатидвухлетняя женщина в кирасе поверх атласного платья, без шлема, с серебряным крестом в правой руке вместо шпаги. На пороге Преображенских казарм она встаёт на колени в снег и шепчет: «Господи, если выживу — ни одного смертного приговора. Двадцать лет, до могилы».
Через час за ней пойдут триста восемь гренадёров. Через шесть часов она будет императрицей. И этот обет, данный на снегу — единственное, что она исполнит до буквы.
Дочь, которую не записали в трон
Родилась восемнадцатого декабря тысяча семьсот девятого. Пётр в этот день въезжал в Москву после Полтавы — узнав о дочери, отложил триумф на три дня. Девочка получила имя редкое для Романовых — Елизавета, «почитающая Бога».
Мать — ливонская портомойня Марта Скавронская, ставшая Екатериной I. Отец — самодержец, который дочерей любил, но в политические расклады не вписывал. Елизавета росла в Преображенском селе под Москвой: бегала с дворовыми девками, выучилась читать по церковным книгам, говорила по-французски и по-немецки. Танцевала так, что послы писали в депешах: «Цесаревна порхает».
В шестнадцать должна была выйти за Людовика XV. Пётр умер не успев согласовать. В двадцать — за принца Карла-Августа Голштинского, умер от оспы за три недели до венчания. К тридцати годам у дочери Петра не было ни мужа, ни титула, ни денег.
После смерти племянника Петра II трон уплыл к Анне Иоанновне. Десять лет «бироновщины» — Елизавета жила в дальнем углу двора, под надзором тайной канцелярии. Носила платья из белой тафты, подбитые чёрным гризетом — самое дешёвое, что можно сшить, чтобы не идти в долги. Один раз продала серьги, чтобы заплатить за молебен по матери.
Бирон требовал постричь её в монахини. Анна тянула — то ли жалела, то ли боялась гвардии, которая помнила Петра в этой девочке.
Алексей с базара в Лемешах
Его звали Алёшка Розум. Сын малороссийского казака из села Лемеши под Козельцом, родился в марте тысяча семьсот девятого — на девять месяцев раньше своей будущей жены. Отец-пьяница швырнул в мальчишку топором. Алёша убежал в соседнее село Чемер, ночевал у дьячка, пел на церковном клиросе и выучился грамоте за молитвенник.
В двадцать два года, в тысяча семьсот тридцать первом, полковник Вишневский набирал в малороссийских сёлах певчих для придворной капеллы. В чемерской церкви услышал юношу с редкой красоты голосом — прихожане замирали. Взял на казённый счёт. Через несколько месяцев Алексей Розум стоял в придворном хоре. Цесаревна Елизавета пришла на службу, услышала, поманила к себе. С этого дня он от неё не отходил.
Двадцатилетний украинский казак с густыми чёрными бровями и абсолютным слухом. Не интриган. Не претендовал ни на власть, ни на чины. Любил охоту, борщ с пампушками и тихие вечера у камина. Елизавета звала его «Олёшенька».
Летом сорок второго, через полгода после переворота, императрица всея России и бывший пастух обвенчались. Тайно. В деревянной церкви Знамения в подмосковном селе Перово. Присутствовали только духовник Дубянский и Михаил Воронцов. Документа не осталось ни одного — императрица России не могла официально выйти замуж за казацкого сына. Но в том же году Алексей получил графский титул, фельдмаршальский жезл и право входить в покои императрицы без доклада.
Двадцать лет он будет рядом. Не подписав ни одного указа. Не вмешавшись ни в одно назначение.
Двор, который не ложился спать
Балы каждый вечер. Не каждую неделю — каждый божий вечер двадцать лет. Зимний дворец, Летний, Петергоф, Царское Село — везде, где она была, был бал. С девяти вечера до пяти утра. Сама танцевала менуэт, контрданс, английский рил — лучше всех в зале. Послы писали в Версаль: «Здесь танцуют, как нигде в Европе».
Особенно любила «метаморфозы» — маскарады, где мужчины наряжались женщинами, а женщины надевали мужские камзолы и треуголки. Сама выходила в офицерском кафтане Преображенского полка, и придворные дамы вздыхали — у императрицы были стройные ноги и она это знала.
После её смерти в гардеробных Зимнего опишут пятнадцать тысяч платьев. Сундук с шёлковыми чулками. Тысячу пар туфель. Сто кусков французской парчи в нетронутых рулонах. Дважды одно платье она не надевала — таково было правило. Часть нарядов прижизненно отдавала церкви — монахини перешивали парчу на ризы.
Утром — кофе и документы. К полудню — переодевание для приёма послов. Обед в три. Сон до шести. С девяти — бал, маскарад, концерт капеллы Алексея. Спала четыре часа в сутки.
Двадцать лет — и ни одной подписи
Обет, данный на снегу у Преображенских казарм, она выполнила. С тысяча семьсот сорок первого по тысяча семьсот шестьдесят первый — двадцать лет — Елизавета Петровна не утвердила ни одного смертного приговора. Единственный случай в Европе восемнадцатого века.
Тайная канцелярия работала. За «слово и дело» хватали и сажали. Били батогами, рвали ноздри, ссылали в Сибирь — всё это было. Но виселицы стояли пустые. Лопухина и Бестужева, обвинённых в заговоре, секли кнутом на Сытном рынке, потом отрезали языки и отправили в Сибирь — но не повесили. Министры приносили приговоры — она клала их в шкатулку и забывала. Сенаторы напоминали — отвечала: «Время рассмотрим». Шесть лет могли лежать дела без её резолюции.
Сенат однажды потерял терпение и в сорок четвёртом подал ей записку: «Государыня, для пользы государства потребно вернуть смертную казнь хотя бы за разбой». Прочитала. Бросила в камин. Не ответила вовсе.
В Европе её прозвали «весёлой Елизаветой». В России — «милостивой матушкой». Французский посол маркиз де ла Шетарди писал в Версаль: «Эта женщина отменила в России топор палача, которым размахивал её отец. Это первая такая императрица в истории».
И ровно при ней — в её мирные годы — Михаил Ломоносов основал Московский университет, Иван Шувалов учредил Академию художеств, Бартоломео Растрелли построил Зимний дворец и Смольный, Россия выиграла Семилетнюю войну и брала Берлин. Двадцать лет тишины, балов и созидания.
Рождественское утро
К пятьдесят первому году ноги отекли так, что не помещались в туфли. Балы отменяла одну за другой. Боялась зеркал — приказывала их завешивать перед приёмами.
В декабре тысяча семьсот шестьдесят первого простудилась. Кровохарканье. Лейб-медик Кондоиди ставил банки, делал кровопускания. Толку не было. Двадцать третьего числа императрица приобщилась Святых Тайн. Алексей Разумовский сидел у изголовья и держал её за руку. Она шепнула ему что-то — никто не слышал, что именно.
Двадцать пятого декабря, в третьем часу пополудни, в Рождество — Елизавета Петровна умерла. Ей было пятьдесят два года. Ровно столько, сколько её отец Пётр Великий.
Племянник Пётр Третий вошёл в кабинет тётки раньше, чем остыло тело. Разорвал проект мирного договора с Австрией. Подписал альянс с Фридрихом Прусским — тем самым, у которого она только что выиграла войну. Берлин был возвращён. Восточная Пруссия отдана обратно. Через полгода Пётра свергнет его собственная жена — будущая Екатерина Вторая.
Алексей Разумовский пережил её на десять лет. Когда Екатерина прислала ему ларец с бумагами о тайном венчании — он перечёл, поцеловал каждый лист и сжёг всё в камине. Сказал гонцу: «Передайте государыне — никакого брака не было. Мы просто пели в одной церкви». Это была последняя ложь во имя её памяти.
В Знаменской церкви села Перово до сих пор стоит иконостас, перед которым она стояла после венчания. В Лемешах на Черниговщине Алексей в тысяча семьсот пятьдесят пятом году поставит Трёхсвятительскую церковь — на средства из её приданого. Она стоит там и сейчас. А золочёные туфельки Елизаветы Петровны в Эрмитаже — двадцать восьмого размера, узкие, с обрезанным каблуком: к концу жизни она их разрезала, чтобы влезала отёкшая нога.
Расскажите, был ли в вашей семье человек, которого все считали слабым, лёгким, несерьёзным — а он оказался твёрже всех остальных в чём-то одном, самом главном?