— Переклей, — Людмила провела ладонью по обоям. — Видишь? Пузырь.
Я наклонилась. Никакого пузыря не было. Обои лежали ровно — я сама клеила, проверяла каждый сантиметр. Но промолчала.
Пять лет назад мы с Андреем въехали в его однушку. Квартира досталась ему от бабушки — голые стены, советская плитка в ванной, линолеум с дырами. Андрей работал на двух работах, я — бухгалтером в торговой сети. Зарплата у меня была стабильная, у него — плавающая. Мы договорились: ремонт — из моих денег, я коплю и делаю постепенно. Он — на еду и коммуналку.
Людмила приезжала каждую неделю. Смотрела, качала головой, уходила.
— Плитка кривая, — сказала она через месяц.
Я стояла на коленях в ванной, затирала швы. Руки болели, спина ныла. Два выходных подряд я укладывала плитку — белую, простую, но качественную. Три тысячи за квадратный метр, восемь квадратов — двадцать четыре тысячи. Моя премия за квартал.
— Где кривая? — спросила я тихо.
— Вот здесь, — она ткнула пальцем в угол. — Шов не совпадает.
Я проверила уровнем. Всё совпадало. Но Людмила уже ушла в комнату, я слышала её голос:
— Андрюша, тебе что, жалко денег на нормального мастера?
Он что-то ответил невнятное. Я сжала губы и продолжила затирать швы.
Каждый чек я складывала в коробку из-под обуви. Обои — семь тысяч. Клей — тысяча двести. Плитка — двадцать четыре. Затирка — девятьсот. Я не знала, зачем храню. Просто хотелось видеть, сколько уходит.
Три раза в месяц Людмила приезжала. Каждый раз находила новое: шпаклёвка неровная, краска не того оттенка, ламинат скрипит. Я переделывала. Покупала новое. Клеила заново.
Андрей молчал. Когда я пыталась заговорить, он обнимал меня:
— Мам просто волнуется. Она хочет, чтобы у нас было хорошо.
Я кивала и шла на почту — отправляла очередной перевод в строительный магазин.
— Ламинат поменяй, — Людмила прошлась по комнате. Каблуки стучали. — Слышишь? Скрипит.
Я замерла с тряпкой в руках. Ламинат я укладывала сама — сорок восемь часов работы, два выходных подряд. Тридцать две тысячи за упаковки, ещё четыре на подложку. Чеки лежали в коробке.
— Не скрипит, — сказала я.
— Скрипит, — она топнула. — Вот здесь. Слышишь?
Я слышала. Один звук. Еле заметный. Доска чуть просела — видимо, пол неровный был, я не заметила. Можно подбить, подложить что-то. Не менять же всё из-за одной доски.
— Я подложу, — начала я.
— Нет, — отрезала Людмила. — Менять надо. Андрей, скажи ей.
Он стоял в дверях, смотрел в пол.
— Наташ, ну может, правда...
Я положила тряпку на подоконник. Вышла в ванную. Закрыла дверь. Руки тряслись.
Через неделю я заказала новый ламинат. Сорок тысяч. Укладывала сама. Чек — в коробку.
— Андрей столько вложил, а качество какое, — сказала Людмила.
Мы сидели на кухне. Её подруга Вера пила чай, кивала. Андрей мыл посуду, спиной ко мне.
— Я говорила: наймите мастера, — продолжала Людмила. — Но он решил сам. Вот результат.
Я сжала кружку. Горячо обжигало ладони.
Сама. Я сама клеила обои. Я сама укладывала плитку. Я сама красила потолок — два дня стояла на стремянке, шея затекла так, что неделю не могла повернуть голову. Я сама возила на тележке мешки со шпаклёвкой — продавец помог загрузить в машину, я сама таскала на четвёртый этаж, лифта не было.
Каждый рубль — мой. Каждый чек — в коробке.
Но я молчала. Андрей не повернулся.
Через две недели Людмиле исполнилось шестьдесят два. Юбилей праздновали в нашей квартире — она настояла.
— Хочу показать подругам, как сын квартиру сделал, — сказала она.
Я накрывала на стол. Людмила водила гостей по комнатам:
— Видите обои? Андрюша сам выбирал. А плитка — его вкус. Он у меня такой хозяйственный!
Восемь человек кивали, ахали. Я стояла на кухне, резала салат. Нож дрожал в руках.
— Правда, местами криво, — добавила Людмила. — Но он старался. Столько денег вложил!
Что-то щёлкнуло внутри.
Я вытерла руки, прошла в комнату. Открыла шкаф. Достала коробку.
Пять лет. Сто двадцать три чека. Каждый — с почты, с печатью. Обои, плитка, ламинат, краска, шпаклёвка, кисти, валики, клей, затирка, плинтуса, розетки, выключатели. Двести восемьдесят семь тысяч рублей. Моя зарплата. Мои премии. Мои отпускные.
Я вернулась в зал. Положила коробку на стол. Крышка упала, чеки рассыпались.
— Вот, — сказала я. — Каждый рубль. С почты. Печать, дата, сумма.
Людмила замолчала.
— Обои — семь тысяч, моя зарплата за июль две тысячи двадцать первого. Плитка — двадцать четыре, премия за квартал. Ламинат — первый раз тридцать две, второй раз сорок — это вы сказали, что скрипит. Краска, шпаклёвка, кисти — всё здесь. Каждый чек. Пять лет.
Гости молчали. Андрей стоял у стены, белый.
— Я укладывала сама, — продолжала я. — Клеила сама. Красила сама. Двести восемьдесят семь тысяч. Из моего кармана. А вы всем говорите, что Андрей сделал.
Людмила открыла рот. Закрыла. Взяла сумку.
— Поздравляю с днём рождения, — добавила я.
Она вышла молча. Гости за ней. Вера последней — обернулась, посмотрела на меня странно.
Дверь закрылась.
Тишина.
Андрей стоял у окна. Я собирала чеки обратно в коробку. Руки не дрожали. Внутри было пусто и спокойно.
— Зачем? — спросил он тихо.
— Затем, — ответила я.
Прошёл месяц. Людмила не звонит. Андрей ездит к ней по воскресеньям один. Возвращается молчаливый. Говорит, она рассказывает всем, какая я неблагодарная — столько лет в его квартире живу, а ещё и хамлю.
Я коробку убрала обратно в шкаф. Но чеки храню дальше. На всякий случай.
Квартиру мы с Андреем не обсуждаем. Он спрашивал раз, что теперь. Я ответила: ничего. Живём дальше. Он кивнул.
Только теперь, когда что-то ломается, он чинит сам. Молча. Не зовёт маму посмотреть.
А я сплю спокойно. Впервые за пять лет.
Перегнула я тогда на её дне рождения? Или правильно сделала?