– Я тут подумал, – сказал Геннадий, не отрывая взгляда от телевизора, – что надо бы рассчитаться.
Я остановилась посреди кухни с тряпкой в руке.
– В смысле?
– Ну, я же охранял тут всё. Пока вы на работе. Имущество, квартира. Это стоит денег.
Он протянул мне сложенный вдвое листок. Я развернула. Там был написан счёт. От руки, синей ручкой. Восемьдесят семь тысяч рублей.
«Охрана имущества. Двенадцать месяцев».
Я подняла глаза. Геннадий смотрел в экран. Совершенно спокойно.
Год назад, когда он позвонил Виталию и сказал, что «временно затруднился с жильём», я не возражала. Виталий — старший брат, это его семья. Пара недель, сказал он тогда. Максимум месяц.
Прошёл год.
Ровно двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней.
Я работаю бухгалтером. Я считаю цифры каждый день — чужие деньги, чужие расходы, чужие долги. А про своё молчала четырнадцать раз. Я считала. Четырнадцать раз спрашивала, будет ли какой-то вклад в хозяйство. Четырнадцать раз слышала: «Да, конечно, вот только устроюсь».
Я смотрела на этот листок. И что-то во мне начало медленно переворачиваться.
Это началось в апреле прошлого года, когда Геннадий привёз два чемодана и поставил их в коридоре так, что мы неделю об них спотыкались.
– Куда вещи? – спросил он, и это звучало не как вопрос, а как указание.
Виталий переглянулся со мной. Я кивнула: в кабинет. Мой кабинет. Там стоял мой стол, мои папки с документами, моя настольная лампа, которую я привезла ещё с прошлой квартиры.
– Ненадолго, – сказал муж тихо, когда мы остались одни. – Гена временно, ты же знаешь.
Я знала.
Только «временно» в понимании Геннадия и в понимании нормального человека — разные вещи.
Первые две недели я не говорила ничего. Он поздно вставал, курил на балконе, оставляя пепельницу прямо на подоконнике, и смотрел телевизор до часа ночи. Громко. Наша спальня — через стену от гостиной. Двадцать ночей я просыпалась от его голоса или от голосов его приятелей, которые приходили «на чай». Двадцать ночей я лежала и слушала, как они там что-то обсуждают, смеются, двигают стулья.
Виталий спал.
Или делал вид.
На третью неделю Геннадий сломал полку в коридоре. Просто навесил на неё куртку и ещё две сумки, и она отошла от стены. Дюбели вырвало с кусками штукатурки. Он прибил её обратно кое-как, криво, и сказал: «Ну, держится же».
Держалась. До следующего раза.
Я работала тогда сверхурочно — квартальный отчёт, клиент срочный. Возвращалась в восемь, в девять вечера, и видела: на плите стоит его кастрюля, в раковине его тарелки, на столе его хлеб, его масло, его колбаса. Из холодильника исчезло то, что я купила в воскресенье. Йогурты, которые я беру для завтрака. Сыр, который стоит прилично. Курица, которую я собиралась запечь в пятницу.
Восемь тысяч рублей. Примерно столько уходило в месяц только на его еду. Не на нашу — на его. Я не считала тогда специально, просто заметила, что чек в магазине вырос именно на эту сумму. Бухгалтер — это не профессия, это образ мышления.
– Гена, – сказала я однажды вечером, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Может быть, ты мог бы что-то докупать? Хотя бы хлеб, молоко?
Он посмотрел на меня с таким выражением, как будто я попросила что-то неприличное.
– Маринк, ну я же не зарабатываю пока. Ты что.
– Понятно, – сказала я.
Это был первый раз. Из четырнадцати.
Потом был второй, когда я нашла мой любимый чайник с отбитой ручкой — «случайно упал». Третий — когда его приятель Сашок ночевал у нас без предупреждения и утром вышел на кухню в семейных трусах, пока я стояла там с кофе. Четвёртый — когда Геннадий взял мою машину «на полчасика» и вернул через четыре часа с пустым баком и чужим запахом в салоне.
Каждый раз Виталий говорил: «Ну, Гена такой. Он не со зла. Ему сейчас тяжело».
Тяжело было мне.
Но я молчала. Потому что семья. Потому что брат. Потому что «ненадолго».
Замок на холодильнике появился после того, как Геннадий за два дня съел мясо, которое я купила на неделю.
Не скажу, что это было взвешенное решение. Я просто пришла в воскресенье из магазина, открыла холодильник, увидела пустую полку и что-то во мне щёлкнуло. Тихо, почти беззвучно. Зашла в интернет, заказала навесной замок. Маленький, серебристый. На следующий день повесила.
Геннадий обнаружил это вечером.
– Это что? – он стоял перед холодильником и смотрел на замок так, как будто тот лично его оскорбил.
– Замок, – сказала я.
– Я вижу, что замок. Зачем?
– Так удобнее.
Он пошёл к Виталию. Они о чём-то говорили в комнате минут двадцать. Потом Виталий вышел с таким лицом, с каким люди сообщают плохие новости.
– Марин. Ну это как-то... некрасиво. Он же родственник.
– Он родственник, у которого я кормлю восемь тысяч в месяц, – сказала я. – Это красиво?
– Ну не считай же так.
– Я бухгалтер, Виталий. Я считаю.
Замок провисел две недели. Потом Виталий попросил снять — «неловко, к нам тёща собирается». Я сняла. Но стала покупать ровно столько, сколько нужно нам двоим. Ни граммом больше.
Геннадий заметил. Но промолчал.
Зато я слышала, как он говорил по телефону — в коридоре, думал, что я в ванной: «Да там Маринка совсем... Жмот, реально. Замок вешает. Сашок, ты не поверишь». Смеялся.
И ещё одно. Тем же вечером, другой звонок: «Ну, Лёха, я говорю — приеду, рассчитаемся. Деньги есть, не вопрос».
Деньги есть. Не вопрос.
Я запомнила это. Бухгалтеры запоминают такие вещи.
Третий месяц — тогда ещё третий, казалось, что конец близко — пришла Наташа. Наташа — жена двоюродного брата Виталия, она из тех людей, которые всегда в курсе всего и всегда готовы сообщить тебе, что ты делаешь что-то неправильно.
Они сидели вчетвером: Наташа, её муж Стас, Виталий и Геннадий. Я подала чай, поставила печенье и собиралась уйти.
– Марин, ну посиди, – сказала Наташа с улыбкой. – Мы всё-таки семья.
Я села.
Разговор шёл ни о чём — работа, погода, чьи-то дети. А потом Наташа вдруг повернулась ко мне и сказала:
– Слышала, у вас тут замок на холодильнике был? Неужели правда?
Она смотрела с таким выражением — не осуждающим, нет. Скорее... любопытным. Как смотрят на диковинку.
Геннадий усмехнулся. Виталий уставился в свою чашку.
И вот тут что-то во мне закончилось. Терпение, наверное. Или стыд — не мой, а тот, который я несла за чужие поступки.
– Правда, – сказала я спокойно. – Потому что за девять месяцев Геннадий съел примерно на семьдесят две тысячи рублей нашей еды. Восемь тысяч в месяц, умножить на девять. Это без коммунальных услуг, без воды, без электричества, без того, что он сломал.
В комнате стало тихо.
– Маринка, – начал Виталий.
– Я просто отвечаю на вопрос, – сказала я. – Был замок. Потому что цифры не врут.
Наташа переводила взгляд с меня на Геннадия. Стас вдруг нашёл что-то очень интересное в узоре на скатерти.
Геннадий поднялся и ушёл в комнату. Дверь не хлопнул — просто закрыл. Что было почти хуже.
После их ухода Виталий долго молчал. Потом сказал:
– Зачем ты так, при людях.
– Он спросил при людях, – ответила я. – Вернее, она.
– Это не одно и то же.
– Хорошо, – сказала я. – Объясни, чем отличается.
Он не объяснил.
Я не ожидала счёта.
Наверное, это странно — за год я привыкла ко всему: к пустому холодильнику, к сломанной полке, к ночным голосам за стеной, к запаху сигарет на балконе. Я думала, что видела уже всё, на что способен Геннадий.
Но листок в руке оказался чем-то новым.
«Охрана имущества. Двенадцать месяцев. 87 000 рублей».
Я прочитала ещё раз. Медленно. Пальцы слегка похолодели — не от страха, а от того ощущения, которое бывает, когда что-то неожиданное вдруг оказывается реальным.
– Ты серьёзно? – спросила я.
– А что? – Геннадий наконец повернулся ко мне. – Я тут был, смотрел за квартирой. Вы оба на работе, а квартира не пустая. Это стоит денег.
– Ты жил тут бесплатно год.
– Ну так и охранял бесплатно год. А теперь хочу получить.
У него было такое лицо — совершенно серьёзное. Он не шутил. Он на самом деле считал, что это нормально.
Виталий стоял в дверях кухни. Я видела его краем глаза. Он молчал.
Что-то в груди сжалось — не от обиды, нет. От усталости. От понимания, что ждать больше нечего и не от кого. Что этот разговор надо закончить самой, прямо сейчас.
Я положила листок на стол.
– Подожди, – сказала я. – Я сейчас.
Тетрадь лежала в ящике моего рабочего стола с октября.
Я начала её вести на четвёртый месяц, когда поняла, что «временно» не кончится само по себе. Бухгалтер — это привычка: фиксировать, считать, подтверждать. Я записывала всё. Продукты. Электричество — мы сверили квитанции, расход вырос на восемьсот рублей в месяц, за год это девять тысяч шестьсот. Вода — почти столько же. Его стиральные циклы, которые я считала по счётчику. Полка в коридоре — вызов мастера, починить нормально стоило две тысячи триста. Чайник — я купила новый, семьсот пятьдесят рублей. Бак машины — восемь заправок, которые он попросил, потом «не мог отдать», я перестала давать ключи после четвёртой, но четыре поездки уже были.
Я всё это записывала не для того, чтобы предъявить. Просто потому что не могла иначе.
Но теперь достала тетрадь. Взяла калькулятор. Потратила семь минут.
Вышла на кухню.
Геннадий всё так же сидел за столом. Виталий не ушёл — стоял у окна, смотрел во двор.
Я положила на стол свой листок. Напечатанный на принтере — аккуратно, с таблицей, с итоговой строкой.
– Вот, – сказала я. – Мой счёт.
Геннадий взял бумагу. Прочитал. Поднял взгляд.
– Это что?
– Проживание. Двенадцать месяцев, по среднерыночной цене аренды комнаты в нашем районе — двадцать тысяч в месяц, это скромно, можешь проверить на любом сайте. Двести сорок тысяч. Питание — восемь тысяч в месяц, девяносто шесть тысяч. Коммунальные услуги сверх нормы — восемнадцать тысяч двести. Ущерб имуществу — полка, чайник, мелочи — три тысячи двести. Топливо — четыре поездки, около трёх тысяч.
Я помолчала секунду.
– Итого триста шестьдесят тысяч четыреста рублей. Это я не считала моральный ущерб за двадцать ночей без нормального сна. И не считала четырнадцать разговоров, которые ни к чему не привели.
Геннадий смотрел в бумагу.
– Разница между твоим счётом и моим — двести семьдесят три тысячи четыреста рублей в мою пользу, – сказала я. – Но я не прошу всё. Я прошу просто забрать свой счёт и съехать. Добровольно. Без скандала.
Виталий у окна не шевелился.
Геннадий положил мою бумагу на стол. Встал. Ничего не сказал. Пошёл в комнату — в мой бывший кабинет.
Я осталась на кухне.
Сердце билось ровно. Даже удивительно ровно.
– Марин, – тихо сказал Виталий.
– Я ничего не просила лишнего, – ответила я. – Я просто ответила на его счёт своим.
Виталий кивнул. Медленно. И больше ничего не сказал.
Геннадий уехал на следующее утро.
Я встала в семь, вышла на кухню — его чашки уже не было на сушилке. Дверь в кабинет была открыта. Я заглянула: пусто. Чемоданы ушли, только вмятина осталась на паркете — от колёсика. И запах сигарет, который потом выветривался ещё недели две.
Я встала посреди своего кабинета и просто подышала.
Никто не говорил ничего за стеной. Балкон был пустой. Пепельница исчезла вместе с хозяином.
Я не почувствовала победы. Почувствовала что-то другое — как будто с плеч убрали что-то тяжёлое, что там лежало так долго, что я уже не замечала веса. А теперь заметила — по тому, как стало легче.
Поставила чайник. Тот самый, новый. Семьсот пятьдесят рублей.
Выпила кофе в тишине.
Прошло три недели.
Виталий разговаривает. Сначала молчал дней десять — не демонстративно, просто как-то замкнулся. Потом оттаял. Мы не говорили про Геннадия напрямую, но однажды вечером он сказал: «Я понимаю, почему ты так». И больше ничего. Я не стала расспрашивать.
Геннадий не звонил. Зато позвонила Наташа — та самая, со своим любопытством. Сказала, что Гена очень обиделся. Что «такие вещи в семье не делают». Что я могла просто поговорить по-хорошему. Я слушала и думала: я четырнадцать раз говорила по-хорошему. Четырнадцать.
Говорят, он рассказывает всем, что я «выставила счёт родственнику» и что я «жадная». Может быть. Я не знаю, что он говорит про свой собственный счёт на восемьдесят семь тысяч.
Кабинет я уже переставила. Вернула стол на место, повесила лампу. Полку в коридоре починил нормальный мастер — ровно, с новыми дюбелями.
Сплю теперь хорошо. Тихо за стеной.
Только вот в семье что-то изменилось. Не сломалось, нет. Но сдвинулось. И я не знаю, встанет ли обратно.
Поэтому и спрашиваю вас: я поступила правильно, когда ответила на его счёт своим — при Виталии, прямо, без обиняков? Или надо было иначе? Что бы вы сделали на моём месте?