– Мама, а машина где? – спросила я, когда мы зашли в квартиру после выписки.
Мама поставила пакет с вещами на пол, не сразу ответила.
– Галя забрала. Я ей отдала. Она же столько раз приезжала, пока я лежала.
Я остановилась посреди коридора. Просто стояла и смотрела на мамины руки.
Руки, которые я мыла. Ногти, которые я стригла. Ноги, которые я разминала каждый вечер, когда мама не могла встать с постели.
Мы с сестрой давно живём в параллельных мирах. Галина старше меня на пять лет, она всегда умела быть рядом в нужный момент – именно в тот момент, когда это что-то давало. Когда мама заболела по-настоящему, два года назад, мы обе приезжали. Только я – пять раз в неделю, а Галина – когда получалось. Обычно не получалось.
Я живу в двадцати минутах от мамы. Галина – в сорока. Разница небольшая, но у неё всегда находилась причина: работа, муж, давление, ремонт. Я не спорила. Просто ездила.
Пять раз в неделю. Два года. Я считала потом, уже дома, в тот вечер после выписки. Вышло больше четырёхсот поездок. Четыреста раз я садилась в машину, везла продукты, лекарства, иногда просто приезжала, чтобы мама не лежала одна в тишине. Четыреста раз возвращалась домой поздно, иногда заполночь, когда у мамы поднималась температура или просто становилось страшно.
А машина мамы – старая «Тойота», которую папа купил ещё до смерти – стояла во дворе. Мы обе знали: она стоит тысяч восемьсот. Может, чуть меньше, может, чуть больше – зависит от покупателя. Мама говорила, что оставит её тому, кто больше нуждается.
– Когда она её забрала? – спросила я у мамы в тот вечер.
Мама помолчала.
– Да недели за полторы до выписки, наверное. Она сказала, что ей неудобно ездить на общественном транспорте. Что её машина совсем сломалась.
– За неделю до выписки, мама.
– Ну, может, за неделю. Она приходила, помогала. Принесла соков.
Соков. Галина принесла соков. Я привозила лекарства по рецепту, которые надо было искать в трёх аптеках, памперсы, когда мама не могла ходить, специальный матрас от пролежней – за свои деньги, потому что ждать по страховке было долго. Но Галина принесла соков и уехала с машиной.
Я не сказала маме ничего в тот вечер. Уложила её, проверила таблетки, закрыла дверь.
В машине – своей, не маминой – сидела минут десять, не заводила мотор.
Галина позвонила сама. На следующий день, около полудня.
– Наташ, ты не переживай. Мама сама предложила. Я не просила.
Голос у неё был ровный. Она всегда так разговаривает, когда уверена, что права.
– Я знаю, – сказала я. – Мама добрая. Ей неудобно отказывать.
– При чём здесь «неудобно»? Она сознательный человек. Сама решила. Всё по закону оформили.
– За неделю до выписки, Галь. Мама ещё в больнице лежала.
– И что? Нотариус приехал. Всё нормально.
Я почувствовала, как что-то сжалось в районе горла. Не злость ещё. Что-то холоднее.
– Нотариус приехал в больницу?
– Ну да. Это обычная практика.
– Понятно, – сказала я. И повесила трубку.
Тётя Рая – мамина подруга с детского сада, они дружат больше шестидесяти лет – позвонила мне сама через три дня. Она лежала в той же больнице, только в другом отделении. Говорила тихо, как будто боялась, что кто-то услышит.
– Наташ, ты не обижайся, что я лезу. Но я видела, как Галя приходила к маме. Почти каждый день последнюю неделю. Мама мне говорила, что устала от разговоров. Что Галя всё объясняет ей, как лучше, как правильно. Мама несколько раз плакала. Говорила, что не знает, что делать.
Я молчала.
– Я не знаю, о чём они говорили, – добавила тётя Рая. – Но мне показалось, что маме было нехорошо после этих разговоров.
– Спасибо, тётя Рая.
– Ты не сердись на маму. Она просто устала. Больной человек – он другой.
– Я знаю. Я не сержусь на маму.
Галина предложила встретиться через две недели. Пришла нарядная, с тортом. Мы сидели у мамы – мама сидела между нами на диване, маленькая, похудевшая за время болезни.
За чаем Галина сказала:
– Мам, хорошо, что мы вместе позаботились. Ты же знаешь, я очень переживала. Столько раз приезжала, столько нервов потратила.
Мама кивала. Мама всегда кивает, когда не знает, что ответить.
– Галь, – сказала я. – А сколько раз ты приезжала? За два года?
Сестра посмотрела на меня.
– Я не считала. Это не важно.
– Мне важно. Я считала. Себя – четыреста с лишним раз. А тебя я видела у мамы, дай вспомню... раз двадцать, наверное. Может, двадцать пять.
– Наташа, – сказала Галина. Голос чуть изменился. – Ты же не ведёшь счёт?
– Нет. Просто отвечаю на твой вопрос про «вместе позаботились».
Мама смотрела в стол.
– Машина стоит восемьсот тысяч, – продолжила я. – Мама болела два года. Я вложила в эти два года своё время, свои деньги – матрас от пролежней, лекарства, которых не было по страховке. Это тысяч пятьдесят точно, если считать только деньги. Я не считала время. Время считать не умею.
– Наташа, – Галина встала, – ты устроила сцену из-за машины?
– Нет. Я рассказала, как всё было. Вслух. При маме. Потому что ты только что рассказала вслух свою версию.
Мама подняла голову. У неё задрожала нижняя губа.
– Девочки...
– Мам, всё хорошо, – сказала я. – Я не ругаюсь. Я просто говорю правду.
Галина не ушла сразу. Она пила чай ещё минут двадцать, молчала. Потом, уже в прихожей, когда мама отошла в комнату, сказала тихо:
– Если хочешь, можешь выкупить у меня машину. По рыночной цене. Я не жадная.
Я смотрела на неё. Она говорила это серьёзно. Без тени иронии.
– Галь. Эта машина папина. Мамина. Ты оформила её у постели больного человека, который не понимал до конца, что подписывает. Ты это знаешь.
– Мама всё понимала.
– Мама плакала, когда ты уходила. Тётя Рая видела.
Галина надела пальто. Застегнула пуговицы снизу вверх, методично, как будто нас разговора не было.
– Тётя Рая старая и путает всё.
Она вышла.
Я закрыла дверь. Постояла в прихожей секунду – там пахло маминым кремом и старыми книгами, как всегда пахло в этой квартире с детства. Зашла к маме.
– Мам, я тебя очень люблю. И я ни на тебя не злюсь – слышишь? Совсем.
Мама взяла мою руку.
– Я сама виновата.
– Нет. Ты болела. Ты просто болела, и тебе было страшно.
Дома я написала Галине сообщение. Не звонила – именно написала, чтобы остались слова.
«Галя, я не буду приходить на общие семейные встречи, пока машина не будет возвращена маме или пока мама сама не скажет мне, что так и хотела. Это не ультиматум тебе – это моя граница. Я буду ездить к маме сама, как раньше. Если понадоблюсь – звони.»
Галина прочла. Не ответила.
Мама позвонила через час:
– Наташ, ты что, поссорилась с Галей?
– Нет, мам. Я просто объяснила, как буду жить дальше.
– Она расстроилась.
– Наверное.
– Наташа...
– Мам, я приеду в четверг. Привезу твои любимые сырники. Спи.
Прошло три месяца. Машина по-прежнему у Галины. Мама звонит нам обеим по очереди и каждый раз чуть-чуть плачет. Галина на семейных встречах рассказывает знакомым, как ухаживала за мамой. Я на семейные встречи не хожу.
Я езжу к маме три раза в неделю – чуть реже, чем раньше, потому что мама теперь ходит сама. Привожу продукты, иногда просто сижу, пьём чай. Мама больше не говорит про машину. Я тоже.
Галина мне не написала ни разу.
Я не знаю, правильно ли я сделала. По-настоящему не знаю. Может, надо было промолчать и дальше, как молчала восемь лет до этого. Может, не надо было говорить при маме – её это расстроило. Может, мне просто надо было принять, что сестра такая, и не ждать справедливости там, где её не будет.
Но я сказала. Вслух. При маме и при ней.
И первый раз за очень долгое время я не чувствую, что должна что-то проглотить.
Как вы думаете – я перегнула? Или надо было говорить ещё раньше?