Свекровь закрыла книгу так тихо, что я сначала не поняла, сердится она или просто устала. Потом сказала: «Вот такие книги нельзя давать за ужином». Встала из-за стола и ушла на кухню мыть уже чистую чашку.
Три дня она со мной почти не разговаривала. Не ссорилась, не хлопала дверями, не говорила колкостей. Только отвечала коротко: «Да», «Нет», «Потом». И я всё это время думала не о себе. Думала о романе Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза». Что в нём такого, что взрослый человек вдруг закрывается, как шкаф с семейными документами?
История началась по-соседски просто. Я принесла книгу свекрови после разговора на лестничной площадке. Соседка Валентина Петровна сказала, что «Зулейху» у них в клубе читали все. И это важно. А спорили так, будто речь не о литературе, а о собственной родне. Свекровь тогда фыркнула: «Опять про тяжёлую женскую долю? Я этого в жизни насмотрелась». А вечером всё равно взяла роман с тумбочки.
По данным издательства АСТ, «Зулейха открывает глаза» вышла отдельной книгой в 2015 году в редакции Елены Шубиной. Это дебютный роман Гузель Яхиной. Старт у него был редкий: в том же 2015 году книга получила «Большую книгу» и премию «Ясная Поляна» в номинации «XXI век». Вот масштаб. Но премии сами по себе никого за столом не заставляют молчать. Молчит человек от узнавания.
О чём роман, если не раскрывать важные повороты? Зима 1930 года, глухая татарская деревня. Зулейха живёт при муже Муртазе и властной свекрови. В доме её зовут Упырихой. Мир героини тесный, тёмный, привычный до боли: работа, страх, молчание, обряды, чужая воля. Потом приходит раскулачивание. Зулейху вместе с другими переселенцами отправляют далеко от дома.
Вот тут моя свекровь и перестала читать «просто роман». Она выросла в семье, где о прошлом говорили кусками: «не спрашивай», «так было», «люди выживали». У неё есть любимая фраза: «Главное, чтобы дома был порядок». А у Яхиной дом в начале книги выглядит порядком только снаружи. Внутри там холоднее, чем на улице.
Меня в «Зулейхе» всегда цепляло не то, что героиню увозят. Историческая драма страшная, но литературная сила романа в другом. Женщина, которую учили не смотреть прямо, постепенно начинает видеть. Себя, людей рядом, природу, чужую боль, собственное желание жить. Название здесь не красивый образ для обложки. Это вся арка персонажа, сжатая в четыре слова.
Почему свекровь обиделась именно на меня?
Потому что я дала ей книгу с лёгкой фразой: «Почитайте, вам понравится». А роман оказался не про «понравится». Он про память, которая не спрашивает о готовности к разговору. Вы когда-нибудь давали близкому человеку книгу и понимали позже, что попали в старую рану?
У Яхиной очень сильна телесность быта. Не в грубом смысле, а в точном. Холод, печь, запах еды, тяжесть одежды, звук шагов, лес, вода, теснота вагона. Читаешь и чувствуешь, что мир давит на героиню физически. Поэтому перемены Зулейхи не выглядят лекцией о свободе. Они растут из мелочей: из взгляда, из движения руки, из решения промолчать не так, как раньше.
Отдельно работает язык. Он не ровный, не гладкий, местами нарочито плотный. В нём много татарских слов, бытовых деталей, почти сказочной образности. Рядом с этим стоит суровая историческая проза. На таких страницах я обычно замедляюсь, потому что смысл прячется не только в событии, но и в интонации. Иногда кажется, что автор ведёт две книги сразу. Одна о ссылке и выживании, другая о внутреннем пробуждении женщины, которая долгие годы не называла себя главной в собственной жизни.
Свекровь, как потом выяснилось, больше всего зацепила Упыриха. Не потому, что она похожа на неё, нет. Тут было тоньше. Она сказала уже на четвёртый день: «Я всю жизнь боялась стать такой старухой». Такой, которая держит дом страхом. И поставила передо мной тарелку с сырниками, будто этим можно было закрыть слишком прямой разговор.
Я растерялась. А потом подумала, что роман Яхиной хитрее, чем кажется его противникам. Его часто спорно читают как историю страдания. Всё будто построено на сильных испытаниях. Но если смотреть внимательнее, книга не требует от читателя любоваться бедой. Она показывает человека внутри нечеловеческих обстоятельств. Не громкий героизм, а способность дышать дальше.
Есть ли у книги спорные места? Да. Некоторым читателям мешает резкий контраст между первой частью и дальнейшим развитием. Деревенская глава почти мифологична. Сибирские эпизоды читаются шире, многолюднее, иногда кинематографичнее. Кому-то образ Зулейхи покажется слишком символическим. Кому-то, наоборот, именно эта символичность и нужна, потому что перед нами не документ, а художественный роман.
Ещё один спорный момент связан с исторической темой. «Зулейха» входит на опасную территорию семейной памяти. У многих там свои рассказы, обиды, версии и молчания. Тут легко сказать: «Всё было не так». Но литература не протокол заседания и не архивная справка. Она берёт частную судьбу и через неё задаёт вопрос: что остаётся от человека, когда у него забрали прежнюю жизнь?
Для кого эта книга? Для тех, кто любит большие женские судьбы без сладкой жалости. Для читателей, которым важны атмосфера текста и исторический фон. Для тех, кто может читать медленно. Роман не всегда бережёт нервы. А вот если сейчас хочется лёгкого отдыха, уютного детектива или семейной саги с мягким финалом, лучше отложить.
Кстати, после той паузы свекровь начала разговаривать со мной иначе.
Не теплее сразу, нет. Однажды спросила: «Есть что-нибудь не про любовь, а про жизнь». Я принесла ей другую книгу и уже не сказала: «Вам понравится». Сказала честнее: «Может задеть». И это уже другой разговор о чтении.
В этом, по-моему, и есть главный эффект «Зулейхи». Роман не обязан мирить родственников и объяснять всю историю страны. Он делает другое: вытаскивает на свет семейное молчание, которое обычно лежит под скатертью вместе с крошками. Тихо, почти незаметно. И если после чтения человек три дня молчит, не всегда это плохой знак. Иногда он просто впервые подбирает слова.