Книжный уголок

Я долго была из тех людей, которые произносят фразу «книга лучше» ещё до того, как включат фильм. Даже с лёгким превосходством. Знаете этот читательский жест? Сначала мы берём чашку, садимся поудобнее, включаем экранизацию и уже заранее готовы страдать: здесь вырезали сцену, тут герой не так посмотрел, там платье не того цвета, а вот этот разговор вообще должен был быть под дождём. И часто мы правы. Но однажды я поймала себя на странной вещи. Некоторые фильмы не спорят с книгой. Они делают другое: подсвечивают в ней то, что я раньше читала слишком быстро...

Иногда старые книги тормозят нас не сюжетом, а словами. Читаешь спокойно, а потом вдруг спотыкаешься: «приживалка», «институтка», «мещанин», «челядь». Слово вроде знакомое. Но смысл уже плывёт. Я однажды...

Есть книги, после которых не хочется спорить с автором. Хочется поставить чайник, сесть ближе к лампе и подумать: «Ну вот, кто-то всё-таки понял». Я особенно люблю такие романы в дни, когда голова устала от советов...

Вы наверняка слышали выражение «седьмая вода на киселе». Так говорят о дальнем родственнике. О таком, которого вроде бы можно записать в семейное древо, но за столом он появляется раз в десять лет, да и то все сначала уточняют: «А он нам кем приходится?» Фраза смешная. Даже немного липкая на слух: вода, кисель, седьмая по счёту. Но чем дольше в неё всматриваешься, тем яснее становится: это не просто шутка про далёкую родню. Это маленькая языковая формула о том, как семья постепенно превращается в почти чужих людей...

Если вы читали «Манюню» Наринэ Абгарян, то наверняка помните Ба. Не просто бабушку. Не просто строгую старшую женщину в доме. А целую семейную стихию, от которой дети то прячутся, то бегут к ней за защитой, то снова получают нагоняй за какую-нибудь грандиозную шалость. Мне кажется, Ба в этой книге стала такой запоминающейся не только из-за характера. В ней спрятан очень знакомый для нашей культуры образ: бабушка как семейный суд, семейная кухня, семейная гроза и семейное сердце одновременно. Разберёмся, кто такая Ба на самом деле и почему этот персонаж так цепляет взрослых читателей...

У мамы почти нет старых фотографий на виду. Не потому, что их не было. В коробке лежат снимки с выпускного, с нашей первой дачи, с поездки к морю, где мы все щуримся так, будто солнце лично на нас обиделось. Но на полке у неё не фотоальбомы. Там конверты. Разные. Плотные, тонкие, с выцветшими марками, без марок, с почерком бабушки, отцовскими короткими строчками, моими детскими открытками. Я долго думала, что мама просто любит бумагу. Пока однажды не прочитала её старый дневник. Он нашёлся случайно...

Однажды я назвала знакомую Наташей при её взрослых детях, и они переглянулись. Не потому, что я ошиблась. Просто дома её давно звали Натальей. Строго, уважительно, почти официально. А «Наташа» вдруг вернула в комнату девушку из прошлого, которую её семья уже не знала. С именами такое случается чаще, чем мы замечаем. Сначала важная оговорка. Наталья и Наталия сейчас считаются вариантами одного имени. А Наташа в словарях имён идёт как производная форма. То есть в языке это не два чужих имени, которые случайно похожи...

Если бы мне заранее сказали, какая книга снова разговорит нас с братом, я бы не угадала. Не большой семейный роман. Не старая классика из родительского шкафа. Не умная книга о травмах и прощении. Обычный детектив Дарьи Донцовой «Дама с коготками», который он взял в дорогу почти случайно, потому что на обложке обещали лёгкое чтение. Мы с братом не ссорились ярко. Не было одной сцены, после которой можно сказать: вот здесь всё пошло по одному месту. Просто сначала он реже звонил. Потом я перестала звонить первой...

— Приезжать в воскресенье? — Как хочешь. С виду это почти разрешение. Человек свободен, никто не давит, решай сам. А в настоящем семейном разговоре такая фраза иногда звучит тяжелее прямого «не приезжай». Я поймала себя на ней после одной маленькой сцены. Дочь сказала, что не успеет заехать на чай, потому что у неё дела. Я хотела ответить спокойно. Хотела быть взрослой, лёгкой, не обиженной. И написала: «Как хочешь». Потом перечитала сообщение и увидела не свободу. Увидела закрытую дверь. Русский язык любит короткие фразы с двойным дном...

У Марии Павловны была тетрадь, над которой в семье сначала посмеивались. Не дневник. Не рецепты. Не список расходов. На обложке простым карандашом было написано: «Трудные слова». Внутри жили «впопыхах», «исподтишка», «по-старому», «невтерпёж», «примирение». Возле некоторых слов стояли ударения. Возле других короткие пояснения своим языком, будто хозяйка тетради разговаривала не со словарём, а с самой собой. — Зачем тебе это? Ты же не диктант сдаёшь. Мария Павловна тогда ответила: — Чтобы слово не обидеть...

Слово «чужой» короткое. Всего шесть букв, а в семье от него иногда становится холоднее, чем от длинной ссоры. Я впервые услышала его за столом, где ничего страшного вроде бы не происходило. Чай, тарелка с нарезанным пирогом, разговор о даче. И вдруг одна родственница сказала про человека, который много лет ходил в наш дом: — Он всё равно чужой. Фраза упала тихо. Но после неё разговор стал другим. Меня всегда удивляло, как русский язык умеет раскладывать близость по полочкам. Родной, кровный, свой, близкий, дальний, посторонний, чужой...

Некоторые люди не умеют говорить прямо. Зато умеют приносить книги. Сватья пришла к нам в субботу с пирогом и старым романом в мягкой обложке. Пирог поставила на кухню, книгу положила на край стола и сказала почти между делом: — Это тебе. Там закладка осталась, не обращай внимания. Конечно, после такой фразы я сразу обратила. Книга была не новая, с заломами на корешке и чуть пожелтевшими страницами. На обложке, где когда-то был яркий цвет, теперь осталась усталая пастель. Роман я знала: семейная...