– Фаина, в субботу приедешь пораньше. К девяти. Надо шторы снять и постирать.
Я держала телефон одной рукой, второй помешивала суп. Суббота. Конечно, суббота. Какой же ещё день. За окном темнело – март, вечер, дочка делала уроки в комнате.
Четырнадцать лет подряд мои субботы принадлежали бабушке Маргарите Степановне. Не мне. Не мужу. Не дочке. Бабушке.
– Хорошо, – сказала я. – К девяти так к девяти.
– И порошок захвати нормальный. От того, что ты привезла, бельё колом стоит.
Я не стала напоминать, что порошок она сама просила именно этот. Не стала. За столько лет научилась экономить слова.
Положила трубку. Посмотрела на календарь. Двадцать третье марта. Суббота. Сколько их уже было – не считала. Но если прикинуть, с двадцати пяти лет – не одна сотня. И каждая – полтора часа туда, столько же обратно. Целая жизнь, вложенная в дорогу.
Муж из кухни крикнул:
– Опять суббота?
– А когда ещё? – сказала я. – Воскресенье бабушка бережёт для себя.
Он усмехнулся. Привык. Мы все привыкли. Бабушка Маргарита Степановна – это не человек. Это расписание. И в этом расписании я – единственный поезд, который ходит без опозданий.
***
Приехала к девяти. Дверь открыла своим ключом – бабушка не любила вставать ради двери.
Трёхкомнатная квартира в центре. Высокие потолки, паркет, два балкона. В этих стенах когда-то жил дед, потом дед ушёл, потом появился второй муж, потом второй муж тоже ушёл, а стены остались. И бабушка осталась. С кольцом с аметистом на правой руке и привычкой командовать.
– Шторы сними сначала в большой комнате. Там пыли – дышать нечем.
Я сняла шторы. Три окна, тяжёлые портьеры. Руки гудели уже через двадцать минут.
– Криво снимаешь, – сказала бабушка из кресла. – Карниз расшатаешь.
Я молча продолжила. Карниз стоял мёртво. Но бабушке нужно было сказать. Она всегда говорила. Из раза в раз. Из года в год.
– И зачем ты в джинсах приезжаешь? – добавила она. – Юбку надеть не можешь? Ты же женщина, Фаина.
– Шторы в юбке снимать неудобно, – ответила я.
– А я в твои годы и шторы снимала, и огород копала, и двоих детей тянула. И всё в юбке. И ничего, не жаловалась.
Это тоже было привычно. Бабушка в моём возрасте могла всё. В любом возрасте могла всё. А я – нет. И не могла, и не умела, и не так одевалась, и не так готовила, и не так жила.
Потом были окна. Я мыла их тряпкой, которую бабушка одобрила ещё в две тысячи восемнадцатом. Другие тряпки она не признавала. Потом полы. Потом ванная – плитку протереть, зеркало до блеска, коврик вытряхнуть на балконе. Потом обед – я привезла контейнеры с едой, как всегда. Бабушка попробовала котлету.
– Суховата.
– В прошлый раз была «жирновата». Я иду на золотую середину методом проб, – сказала я.
Бабушка поджала тонкие губы. Она не любила, когда я шутила. Шутки – это неуправляемая территория. А Маргарита Степановна не терпела ничего неуправляемого.
– И салат пересолила, – добавила она, хотя к салату даже не притронулась.
Я убрала посуду. Вымыла. Разложила лекарства по дням – таблетницу на неделю. Проверила холодильник. Молока нет, масло заканчивается, хлеб чёрствый. Надо зайти в магазин, пока не уехала.
После обеда она сказала то, что говорила каждый месяц:
– Фаина, ты же знаешь. Всё это, – она обвела рукой квартиру, – достанется внучке. Я так решила.
Кольцо с аметистом блеснуло, когда она повела рукой. Я заметила, как она его покрутила. Быстро, привычно.
– Я не ради квартиры приезжаю, – сказала я.
И это была правда. Первые лет пять – чистая правда. Я приезжала, потому что бабушка. Потому что родная. Потому что надо. А потом – ну да, стала думать про квартиру. И что? Бабушка сама об этом заговаривала. Каждый месяц. «Всё достанется внучке». Это был негласный договор. Вся семья это понимала. Мама понимала. Тётя Валя понимала. Муж понимал. Я ухаживаю за бабушкой – квартира моя. Никто не произносил вслух, но все знали. И я имела право на это рассчитывать. Нормальное, человеческое право.
***
Девять лет назад бабушка вышла замуж второй раз. Ей было семьдесят три. Геннадий Михайлович – отставной военный, тихий, с усами. Прожили вместе четыре года, потом разошлись. А от Геннадия Михайловича в бабушкиной жизни осталось кое-что другое.
Милена.
Дочь Геннадия от первого брака. Тридцать пять лет, светлые кудри, яркий маникюр и привычка появляться ровно тогда, когда пахнет чем-то бесплатным.
Первый раз я увидела её у бабушки три года назад. Забежала на полчаса – принесла лекарства. А за столом сидела Милена. Чай пила из бабушкиного сервиза. Того самого, который мне нельзя было трогать до тринадцати лет.
– Это Милена, – сказала бабушка. – Дочка Гены. Она теперь заходит иногда.
– Очень приятно, – сказала Милена и улыбнулась. Широко, уверенно. Как будто давно тут своя.
Я тогда не придала значения. Мало ли, кто заходит к бабушке на чай. Но Милена стала появляться снова. Не часто – забежит на полчаса, выпьет чаю, поболтает и уйдёт. За три года я пересеклась с ней ровно три раза. Но бабушка говорила о ней так, будто та бывает каждый день.
– Милена такая внимательная. Позвонила, спросила, как давление.
Я тоже звонила. Каждый вечер. Но это было «нормально». А звонок от Милены раз в два месяца – «внимательность».
– Милена подарила мне шаль. Красивая, из настоящей шерсти.
Я покупала бабушке лекарства каждую неделю. Продукты – по субботам. Платила за мастера, когда потёк кран. За электрика, когда выбило пробки. За сантехника, когда засорилась труба в ванной. Но шаль – это «подарок». А продукты – это «ну, ты же всё равно заехала».
Однажды я спросила маму:
– Тебе не кажется странным, что бабушка так привязалась к Милене?
Мама пожала плечами.
– Ей одиноко. Пусть общается.
– Она общается со мной. Еженедельно. По пять-шесть часов подряд.
– Фая, ну не ревнуй. Бабушка – старый человек.
Я не ревновала. Я удивлялась. Потому что бабушка смотрела на Милену так, как никогда не смотрела на меня. Без критики. Без замечаний. Без «суховата» и «криво снимаешь».
На семейном обеде у мамы Маргарита Степановна вдруг сказала при всех:
– Милена – вот кто умеет заботиться. Не по обязанности, а от души.
Стол замолчал. Мама посмотрела на меня. Тётя Валя посмотрела на меня. Муж посмотрел на меня. Все ждали, что я скажу.
Я поставила вилку.
– Бабушка, – сказала я спокойно. – Милена заходила к тебе три раза за три года. Я – каждую субботу. И «от души» заботится – она?
Бабушка покрутила кольцо с аметистом. Быстро. Нервно.
– Ты что, ревнуешь? – спросила она. – К чужому человеку?
– Не ревную. Удивляюсь. Ты ставишь в пример человека, который подарил тебе шаль. А тот, кто моет тебе окна – тот «по обязанности».
Тишина за столом стояла такая, что было слышно, как тикают часы в коридоре. Бабушка промолчала. Впервые на моей памяти.
***
Через два месяца после того обеда бабушка позвонила. Среда, девять утра. Я собирала дочку в школу.
– Фаина, отвези меня завтра к нотариусу. На Пушкинскую. К одиннадцати.
– Завтра четверг, – сказала я. – У меня работа.
– Отпросись. Это важно.
– Зачем тебе к нотариусу?
– Дела. Документы подписать.
– Какие?
– Фаина, не расспрашивай. Надо – значит надо.
Я отпросилась. Потеряла полдня отгула. Заехала за бабушкой, посадила в машину. Привычная дорога через весь город. В машине бабушка молчала, смотрела в окно. Солнце било в лобовое, и тени от деревьев мелькали по её лицу.
По дороге я спросила:
– А что за документы-то?
– Фаина, довези молча. Сил нет на твои расспросы.
Я довезла молча.
У нотариуса она пробыла сорок минут. Я ждала в машине. Включила радио, выключила. Достала телефон, убрала. За окном шёл мелкий дождь, и дворники скрипели по стеклу.
Сорок минут – это много для «просто документов». Я сидела и думала: а ведь за все эти годы она ни разу не сказала «спасибо». Не за шторы. Не за продукты. Не за то, что я полгорода проехала в четверг утром вместо работы. Ни разу. И я к этому привыкла. Привыкла настолько, что перестала замечать.
Бабушка вышла. Лицо спокойное.
– Всё? – спросила я.
– Всё.
– Расскажешь, что подписала?
– Не твоё дело, – сказала бабушка. Мягко, даже с улыбкой.
Но я почувствовала – что-то сместилось. Вроде всё как обычно, а внутри засело. Не тревога. Ощущение, что пазл вот-вот покажет картинку, которую я не заказывала.
Дома сказала мужу:
– Она что-то подписала у нотариуса. Не говорит что.
– Может, доверенность какую-нибудь, – сказал муж.
– Может.
Через неделю позвонила мама.
– Фая, бабушка приглашает в воскресенье. Всю семью. Говорит, важный разговор.
– Про что?
– Не сказала.
Ну, важный так важный. У бабушки каждый второй разговор «важный». Но на этот раз что-то цепляло. Нотариус неделю назад. Теперь – семейный сбор. Я не знала, что именно, но чувствовала: мне не понравится.
***
В воскресенье собрались все. Мама. Тётя Валя – мамина сестра. Я с мужем. И Милена. Милена – в платье, с укладкой, с тортом в руках. Как именинница.
Я обратила внимание на торт. Дорогой, из кондитерской. С мастикой и надписью «Любимой бабушке». Странно – Милена никогда раньше не называла Маргариту Степановну бабушкой. При мне, во всяком случае.
Бабушка сидела в кресле. Прямая спина. Взгляд хозяйки, которая знает расстановку фигур.
– Садитесь все, – сказала она. – Чай потом. Сначала разговор.
Мы сели. Мама на диване, тётя Валя рядом. Я с мужем у окна. Милена – в кресле напротив бабушки. Как будто заранее знала, где её место.
– Я позвала вас, – начала бабушка, – потому что хочу, чтобы всё было открыто. Без секретов.
Мама переглянулась с тётей Валей. Тётя Валя чуть приподняла брови.
– Я была у нотариуса, – продолжила бабушка. – Составила завещание. Официально. Заверенное.
Вот оно. Вот зачем были те сорок минут. Вот зачем «не расспрашивай». Я сама её туда отвезла.
– Квартира, все мои сбережения – всё достаётся внучке. Как я всегда говорила.
Она посмотрела на меня. Прямо. И улыбнулась. Тёплой, уверенной улыбкой. Той самой, с которой говорила «всё достанется внучке».
Мама выдохнула. Тётя Валя кивнула. Муж сжал мою руку. И я тоже выдохнула. Подумала: ну вот и всё. Оформила. Наконец-то.
А потом бабушка повернулась к Милене.
– Милене.
Тишина. Такая, от которой заложило уши.
Я не сразу поняла. Серьёзно – не сразу. Мозг отказывался складывать. Квартира. Сбережения. Милене. Дочери бывшего мужа, с которым бабушка прожила четыре года и разошлась. Не мне.
– Подожди, – сказала мама, и голос у неё стал тонким, как нитка. – Ты сказала – внучке. Фаина – твоя внучка.
– Милена – тоже моя внучка, – сказала бабушка. – Я её считаю внучкой. С тех пор как Гена появился в моей жизни. Она – родная мне по духу. По выбору.
По выбору. То есть я – по крови. По расписанию. По субботам. А Милена – по выбору. Три визита за три года – и выбор сделан.
Милена сидела с лицом человека, который всё знал заранее. Торт на столе. «Любимой бабушке». Укладка. Платье. Она пришла не в гости. Она пришла получать.
Тётя Валя открыла рот и закрыла. Мама побледнела.
Я посмотрела на маму. На тётю Валю. На мужа. Они все знали то же, что и я. Все эти годы – каждый в этой комнате понимал: Фаина ухаживает, квартира Фаине. Это не обсуждалось, потому что было очевидно. Как то, что солнце встаёт на востоке. И вот бабушка встала и сказала – нет, на западе.
– Четырнадцать лет, – сказала я.
Голос ровный. Я сама удивилась, какой ровный.
– Ты говорила «всё достанется внучке». Каждый месяц. Вся семья это слышала. Вся семья понимала – я ухаживаю, квартира мне. Это был договор. Не на бумаге, но все знали. И ты знала.
Бабушка открыла рот.
– Фаина, ты же не ради квартиры, – она осеклась.
– А даже если и ради квартиры – что такого? Ты сама это предложила. Не я. Ты. Каждый месяц повторяла. И мама слышала, и тётя Валя, и все. А я приезжала, мыла, готовила, возила. И да, рассчитывала. Имела полное право. А квартиру получает человек, который был здесь три раза.
Мама смотрела на бабушку глазами, которых я у неё никогда не видела. Тётя Валя сцепила пальцы.
Милена поправила кудри.
– Фаина, это бабушкино решение. Не нужно скандала.
Я посмотрела на неё.
– Милена, тебя здесь никто не спрашивал.
Я встала. Достала из сумки ключи от бабушкиной квартиры. Два ключа на брелке с буквой «Ф». Положила на стол перед бабушкой.
– Вот ключи. Теперь пусть Милена приезжает. По субботам. С продуктами. С лекарствами. Со шваброй. Посмотрим, надолго ли её хватит.
Бабушка смотрела на ключи. Потом на меня.
– Ты что делаешь?
– То, что надо было сделать давно. Пока, бабушка.
И вышла.
***
На лестничной площадке остановилась. Прислонилась к стене. Какая же я идиотка. Четырнадцать лет. Она мне в глаза смотрела и «внучке» говорила. И я верила. Каждый раз. Как дура.
Вышел муж. Встал рядом. Молча.
– Поехали, – сказала я.
В лифте он спросил:
– Ты как?
– Злая. Очень злая. На себя в первую очередь.
– Ты не виновата.
– Виновата. Надо было спросить: «Бабушка, какой именно внучке?» Одного вопроса хватило бы.
Спустились к машине. Села за руль. Мотор не заводила. Сидела и смотрела на окна третьего этажа. Свет горел. Шторы – те самые, которые я стирала месяц назад.
Злость шла волнами. То накатывала, то отпускала. На бабушку – за враньё. На Милену – за наглость. Но больше всего – на себя. Потому что все знаки были. Кольцо, которое она крутила, когда говорила про «внучку». Милена за столом с бабушкиным сервизом. «Родная по духу». Всё было перед глазами. Я просто не хотела видеть.
И да, квартира тоже. Не только «обида». Квартира. Я на неё рассчитывала. Имела право рассчитывать. Бабушка сама годами это повторяла. Вся семья знала. И вот – Милена. Три визита за три года. И трёхкомнатная в центре.
Телефон зазвонил. Мама.
– Фая, ты где?
– В машине. Внизу.
– Я сейчас спущусь.
– Не надо. Поеду.
– Фая, подожди.
– Мам. Не сейчас. Потом.
Положила трубку. Завела мотор. Выехала со двора. Привычная дорога домой. Знакомые повороты – аптека, светофор у школы, двор с кривым тополем.
И тут поняла – еду последний раз. Не будет больше этой дороги.
***
Дома разогрела суп. Муж сел рядом. Мы молчали. Потом я сказала:
– Знаешь, что самое обидное?
– Что?
– Она всегда говорила «внучке». Не «тебе». Не «Фаине». «Внучке». А я ни разу не переспросила – какой именно. Ни разу за четырнадцать лет.
Муж поставил ложку.
– Ты не могла знать.
– Могла. Но не хотела. Удобнее было верить.
***
Прошло три месяца. Бабушка звонит маме каждую неделю. Жалуется. Милена не приезжает. Ни разу за три месяца. Ни одного звонка. Ни продуктов. Ни мастера на потёкший кран.
Мама передаёт мне.
– Она просила, чтобы ты вернулась, – говорит мама.
– Вернулась?
– Сказала: «Пусть Фаина приедет, кран опять течёт».
Кран. Не «прости». Не «я была неправа». Кран. За три месяца не нашла слова «извини», зато нашла протечку.
– Ну а чего она ждала? – сказала я. – Пусть Милене звонит. Та же теперь наследница. Пусть и краны чинит.
Мама помолчала.
– Милена трубку не берёт.
– Ну вот. А я трубку брала. Каждый день. Но это ж «по обязанности».
Мама говорит, что бабушка похудела. Что квартира не убрана. Что лекарства кончаются.
– Милена вообще не появляется? – спрашиваю я.
– Нет. Ни разу. Квартиру получит, а приехать – не может.
Мне не жалко. Серьёзно – не жалко. Может, это плохо, но мне плевать. Она меня обманывала. Годами. Смотрела в глаза и врала. И я злюсь. До сих пор злюсь. На неё. И на себя – за то, что позволила.
Мама говорит – надо простить. Бабушка старая, ей тяжело. Я говорю – мам, я её не наказываю. Я просто больше не приезжаю. Пусть звонит своей «внучке по выбору». Пусть Милена везёт продукты, раскладывает таблетницу, вызывает сантехника. Посмотрим, как у неё с заботой «от души».
В субботу мы с мужем ездим в парк. Или на рынок. Или просто гуляем. Дочка приходит на обед. Мы печём пирог. Обычный, яблочный. Никто не говорит «суховат».
А бабушкино кольцо с аметистом – мама рассказала – бабушка передала Милене через Геннадия Михайловича. На память. Милена приняла. И больше не появилась.
А что, нельзя было рассчитывать на квартиру? Когда тебе годами говорят «всё достанется внучке», когда ты каждую субботу через весь город – нельзя? Или я должна была молча мыть окна и ничего не ждать?