Семилетняя война обошлась Франции потерей колоний, денег и репутации. Министры ошибались, король бездействовал, армия терпела поражения. Но в памфлетах и при дворе имя звучало одно - маркиза де Помпадур. Это была не случайность.
Семилетняя война началась в 1756 году и закончилась в 1763-м. Для Франции она стала одной из самых болезненных катастроф XVIII века: страна потеряла Канаду, большую часть индийских владений, позиции в Карибском море и огромные деньги. Армия воевала плохо. Флот воевал еще хуже. Министры менялись с такой скоростью, что ни один не успевал выстроить внятную стратегию. Людовик XV наблюдал за происходящим с характерной для него смесью тревоги и апатии.
Помпадур к этому времени была при дворе уже десять лет. Ее влияние на назначения было реальным - она действительно участвовала в продвижении ряда министров и военных командиров, в том числе тех, кто впоследствии показал себя плохо. Это факт. Но факт и другое: решения принимал король, стратегию определяли министры, а провалы на полях сражений объяснялись не придворными интригами, а системными проблемами французской армии и флота, которые накапливались десятилетиями.
Памфлеты появились быстро. Жанр «пуассонад» - от фамилии Пуассон - расцвел еще в начале 1750-х, но с началом войны приобрел новое дыхание. Помпадур обвиняли во всем: в австрийском союзе, который якобы был заключен в ущерб французским интересам, в назначении бездарных командиров, в растрате казны на версальские развлечения, в том, что она отвлекала короля от государственных дел. Часть этих обвинений имела под собой хоть какое-то основание. Большая часть - нет.
Австрийский союз 1756 года, который особенно охотно вешали на нее как на преступление, был сложным дипломатическим решением, которое поддерживали многие французские политики и которое в другой ситуации могло оказаться вполне разумным. Помпадур действительно участвовала в его подготовке - через переписку с австрийским послом Кауницем. Но называть ее единственным или главным архитектором этого решения - значит сильно преувеличивать ее роль и сильно преуменьшать роль всех остальных.
При дворе механизм был тот же, что и в памфлетах, только тише. Те, кто проигрывал в придворной борьбе, охотно связывали свои неудачи с ее вмешательством. Те, кто хотел отставки неугодного министра, апеллировали к ее влиянию. Она стала удобным объяснением для всего, что шло не так, - именно потому, что влияние у нее было реальным, а значит, обвинение всегда выглядело правдоподобно.
Сама она на памфлеты публично не реагировала. Есть свидетельства, что некоторые из них ее задевали: она была человеком, а не машиной. Но при дворе демонстрировать уязвимость было опаснее, чем терпеть оскорбления. Она терпела и продолжала работать.
К концу войны ее здоровье было подорвано. Туберкулез, который она, судя по всему, носила в себе давно, обострился. Она умерла в апреле 1764 года, через год после подписания Парижского мира, который зафиксировал все французские потери. Памфлетисты к тому времени уже переключились на других.
История обошлась с ее репутацией так, как обходится с репутацией любого удобного виноватого: закрепила обвинения, смягчила контекст и забыла про остальных участников. Помпадур действительно влияла на политику - и это делало ее соучастницей как удач, так и провалов. Но соучастницей - не единственной виновницей. Разница принципиальная, и французская историография потратила не одно поколение, чтобы ее восстановить.
Женщина рядом с троном всегда под рукой - когда нужно объяснить, почему что-то пошло не так. Это не особенность XVIII века. Это особенность системы, в которой власть без ответственности ищет лицо для обвинения и находит то, которое удобнее всего.
Подписывайтесь на цикл - здесь французский двор показан без школьной скуки, без мифов и без дешевой желтизны.
Следующая статья - о другом версальском противостоянии: мадам дю Барри и молодая Мария-Антуанетта. За их холодной враждой стояло не просто взаимное раздражение, а весь сословный порядок умирающего двора, в который обе они, каждая по-своему, не вписывались в него до конца.