-Давно, - спокойно согласилась бабуля. А потом вдруг всполошилась, но как-то наигранно, фальшиво. – Ну, ты потерпи уж, внучка! Тут по-другому никак не получится – надо будет немного потерпеть...
-О чём вы говорите? – не поняла Анна. В голове всё качалось и плыло – хоть за край стола держись, чтобы не сползти со стула от внезапной слабости. На кровь, что ли, такая реакция? Сроду за собой не замечала.
-Я говорю - перекисью надо помазать, срочно! И перевязать!
-Не надо, - помотала головой Волкова. Попыталась привстать, и не смогла, рухнула обратно, на стул. Ноги не держали. – Я сейчас уже поеду, что-то мне нехорошо…
-Да куда же ты поедешь, если нехорошо? Ложись на кровать, Анечка, полежи немного. Отдохнёшь – и поедешь. Вечно вы, молодые, куда-то торопитесь… Заодно обработаем твой порез и перевяжем. Я же в каком-то роде медработник, понимаю немного в этом. Неужели Лидочка ничего не рассказывала?
Бабуля продолжала что-то бубнить на ухо, гипнотизируя, убаюкивая. Сервант и другая мебель уже вовсю летали по кругу, словно Волкова сидела не за столом, а на детской карусели, оседлав деревянную лошадку.
Неожиданно девушка встретилась взглядом с Глафирой, выглядывающей из-за кувшина. Пустое лицо куклы пересекала широкая красная улыбка. В уголках нарисованного рта дрожали свежие капельки чего-то вишнёвого.
-Я хочу домой, - простонала Анна, борясь с внезапно подступившей тошнотой.
-Скоро поедешь, внучка. А пока – давай, приляг. Вот сюда, на кровать. Сильна ты, однако – другую бы сразу с ног свалило. Это хорошо, Анечка. Очень хорошо.
Это ведь всё бабушкин чаёк – вяло отреагировала сторожевая чуйка. Мысль была, конечно, здравая - но медленная, как плохой Интернет и увы, уже бесполезная. Чаёк, или не чаёк – уже неважно, когда ноги до коленей отнялись.
-Давай-ка, обопрись на меня, Анечка. Поторопиться нам надо – а то не дотащу я тебя.
Опираясь на неожиданно крепкое бабкино плечо, Волкова доковыляла до кровати. И со стоном завалилась набок в мягкие объятья постели, пахнущие средством от моли.
-Ты уж меня извини, Анечка, - сконфуженно сказала бабуля, пододвигая к кровати стул. - По-другому у нас никак не получилось бы. Понимаешь – ты должна была сама прийти, по собственной воле. Такие правила, не я придумала.
Паралич, между тем, дополз уже до низа живота. И пальцы на руках полностью онемели. Будто во сне, когда убегаешь от чудовища – заторможенно подумала Анна. Когда ни ноги, ни руки, запутавшись в одеяле, не слушаются хозяйку. А может, это и есть сон?
-Скоро ты даже не моргать не сможешь, - ободряюще улыбнулась Ирина Владимировна. - Но будешь всё видеть и слышать. Ты не бойся – это ненадолго. Минут через двадцать всё станет как раньше. Этого времени нам с тобой за глаза хватит.
Из полуоткрытого рта девушки на подушку потекла ниточка слюны. Потом губы потеряли чувствительность, и стало не о чем беспокоиться.
-И за маскарад извини. Пугать тебя снова не хотела. И так уже перегнула палку – с тем кошмаром. Старая совсем стала, Силу долго не могу в узде держать.
С этими словами бабуля сложила пальцы щепоткой и неожиданно стянула с себя лицо – будто лёгкую и тонкую кожаную маску. Под маской оказались уже знакомые упрямо сжатые губы, колючий взгляд, кустистые брови и растрёпанный пучок седых волос.
От изумления Анна, наверное, ахнула бы – если бы осталось чем ахать. А так получилось всего-то два раза моргнуть. На третий раз ресницы поднялись вверх и уже не опустились.
-На глазах затягивается, - сказала старушка, поглаживая синим ногтем бесчувственную ладонь девушки. – Завтра даже шрама не будет. Я ведь и правда твоя бабушка, Анечка. С твоей головы в этом доме даже волос не упадёт. Да и сам дом тебе потом останется. Но сначала ты должна мне кое в чём помочь.
Только давайте в этот раз без кошмаров – мысленно попросила Волкова.
-Не обещаю, - покачала головой бабуля. – С каждой по-разному бывает. Я ведь ведьма, Анечка. Надо мне, моя хорошая, Силу кому-то передать. Старая я стала. Из всех щелей она уже хлыщет наружу, сволочь – как из худого ведра. Скоро совсем разорвёт меня на части. А у нас так не принято уходить: спросят потом с тебя, и крепко.
Вы, наверное, шутите, Ирина Владимировна – говорили пустые глаза внучки. Какие ведьмы, какая Сила – двадцать первый век на дворе, очнитесь!
-Ну, пора начинать, - кивнула бабуля, поглаживая Волкову по волосам. – Ты сильная будешь, Анечка. Многим шеи-то посворачиваешь, пока самой не свернут. А Лидка-то, дура, отказалась принимать Силу. Жаль - отмучалась бы я тогда лет на двадцать раньше. Лидку тоже можно понять, конечно: насмотрелась на меня в детстве… Впрочем, каждому своя дорога. Если людям делать только хорошее, то все ещё скорей перегрызутся…
Пока Ирина Владимировна улыбалась воспоминаниям, в дырках между её почерневших зубов замелькал чей-то острый чёрный язычок. Потом треугольная змеиная головка, раздвинув синие старушечьи губы, показалась наружу вся.
Как же старуха может говорить, если у неё змея во рту – без особого интереса задумалась Волкова.
-А ты о том не думай. Да и не змейка это вовсе. Говорю же – с каждой по-разному бывает, каждая Силу по-своему видит. Мне вот она в своё время пауком показалась – здоровенным таким мизгирём. Тут потерпеть надо, Анечка, скоро уже всё кончится…
Змеюка оказалась небольшой – сантиметров тридцать. Выпала изо рта бабули на простыню, покачала головой, приходя в себя, и шустро поползла прямо к приоткрытому рту девушки.
Нет – вяло подумала Анна. Этого не может быть. Это уже слишком.
-По-другому никак, - привстав со стула, сказала бабуля. – Просто представь, что квас холодный пьёшь, или пиво. Дай-ка я тебе глаза ладонью закрою, Анечка. Так не положено делать, но виновата я перед тобой, внучка. Тут уж одним грехом больше, одним меньше. Не поминай лихом. И Лидочке передай привет…
Последнее, что чётко отложилось в памяти – треугольная головка змеи рядом с лицом, прямая чёрная линия зрачков на её жёлтой радужке и мелькающий чёрный язычок.
Потом накрыла темнота, а когда в дыхательное горло, не спрашивая разрешения хозяйки, полезло что-то холодное и скользкое, кто-то внутри заорал так истошно, что эта темнота не выдержала и треснула, осыпалась вниз грязными осколками замёрзшей воды.
И над всем этим торжественно взошло Солнце – майское, долгожданное. На юге, как и полагается Солнцу в полдень. Разогрело уши и затылок, потрепало по отвыкшим от ласки щекам тёплой ладонью – эй, не унывай, Волкова! Слышишь – птицы в кустах поют, и люди вокруг гудят, обсуждая насущное. Ничего не потеряно в двадцать восемь лет! Нам с тобой не место в клубе самоубийц – пусть лучше удавятся со злости все, кто желал нам зла!
-Я хочу жить, - прошептала Анна и запоздало удивилась тому, что губы шевелятся.
-Живите, пожалуйста, девушка, - с плохо скрываемым раздражением сказал усатенький брюнет в чёрном гидрокостюме. – Кто же вам не даёт… Шезлонг только оплатите, если что. Два часа уже бесплатно лежите. Да ещё и с пивом в общественном месте. Я, интересно, для кого на входе пишу – триста рублей шезлонг стоит?
-Вы – кто?
Волкова приподнялась на локтях и растерянно огляделась.
Холодная Балтика устало лизала слежавшийся песок, худые чайки неторопливо бродили по бесконечному валу из почерневших водорослей. Чёрные столбики старых бун уходили в море, а между ними возвышались горы из красных гранитных валунов. Камни были облеплены отдыхающими – каждый старался забраться повыше, поближе к щедрому на тепло Солнцу.
Пластиковый шезлонг, на котором очнулась Анна, когда-то был белым. Это лето обещало быть для него последним – слишком уж потасканного вида, даром, что ещё держится. В комплекте к шезлонгу шли два пледа – один постелить под спину, другим укрыться. В принципе, есть за что заплатить три трудовые сотки. Тем более, что тень от высокого берега уже легла на пляж, и стало прохладно.
-Что происходит? – оторопело спросила девушка.
-Оплатите за шезлонг, - настойчиво повторил мужик в гидрокостюме.
-Да, конечно, - на автомате согласилась Волкова. – У меня только карта, правда.
-Переводом можно.
Сумочка лежала на соседнем шезлонге, а рядом стояло недопитое пиво в пластиковом бокале. Содержимое сумочки, вроде бы, было на месте.
Усатый продиктовал номер, и девушка послушно забила цифры в телефон. Украдкой щипнула себя за грудь, но эта новая реальность никуда не исчезла – за спиной упрямо возвышались Светлогорский променад, башни строительных кранов и остроконечные шпили новостроек.
-И пиво уберите, пожалуйста. Это - общественное место.
-Это - не моё пиво. Я сегодня за рулём.
-Вы уже два часа с ним в обнимку лежите, - сообщил брюнет, нервно пригладив усишки. – Я всё думал – когда же у вас совесть проснётся?
-Два часа? – как попугай, повторила вслед за ним Волкова.
-Так, деньги пришли… Можете пользоваться до закрытия пляжа. И уберите, уберите, наконец – нельзя же так на виду…
-Извините, а можно ещё один вопрос? Это - какой город?
-А вы думаете - какой?
-Пионерск. Но это ведь не Пионерск, да?
Мужик в гидрокостюме округлил глаза, махнул рукой и отправился в тень у бетонной стены – к разложенным там сап-бордам, вёслам и прочим аквалангам. По пути без слов высказал всё, что думает про Волкову – применив хорошо известный жест пальцами у виска.
Море задумчиво шелестело, как кот, копающий в лотке, воздух пах солью и йодом. Может, это всё-таки сон – с надеждой подумала Анна.
Телефон мирно дремал в режиме полёта. Ткнув пальцем в белый самолётик на синем фоне, девушка разбудила устройство, которое тут же начало плеваться недовольными блямками уведомлений. Похоже, пока Волковой не было на связи, она срочно понадобилась доброй половине жителей Калининграда.
Збарская, Славик, Барышев, потерпевший, экспертиза, прокуратура… И ещё куча каких-то незнакомых номеров.
-Ну ладно, - сказала девушка, усевшись поудобнее и поплотнее закутавшись в плед. – Давай мыслить здраво… Как я вдруг оказалась в Светлогорске, даже думать не хочу - хватит с меня на сегодня! А вот что нужно Барышеву - нужно выяснить прямо сейчас. Восемь пропущенных всё-таки...
Трубку начальник взял сразу после третьего гудка – в руке грел, что ли?
-Ты где?
-Я не знаю, - честно ответила Анна.
-А где Октябрьский отдел находится – помнишь?
-Что случилось, Анатолий Иванович?
-Збарскую на «Скорой» увезли два часа назад.
-Да вы что? – ахнула Волкова, чуть не уронив телефон.
-Там вроде должно быть всё нормально, - неопределённо пообещал Барышев. – Полежит на сохранении пока… Сегодня как раз заканчиваются твои три отгула, завтра выходи на работу, примешь её дела. Сладкова я беру на себя.
Где-то внутри головы зародился непонятный звон – запоздалая реакция организма на все сегодняшние сюрпризы. Звон быстро нарастал, превращаясь в неприятный гул, взбесившаяся кровь ревела в ушах тепловозным гудком.
Поэтому, когда Волкова задавала этот вопрос, себя она уже практически не слышала:
-Простите, Анатолий Иванович… Вы, кажется, сказали – прошло три дня? Мы, по-моему, обсуждали мои отгулы только вчера…
-Волкова, ты что там употребляешь? – спросили из трубки после недолгой паузы. -Число сегодня какое?
-Двадцать… Восьмое? – неуверенно предположила девушка.
-Ты уже совсем там …? - Начальник применил слово, которое никак нельзя привести тут по правилам приличий. Но зато оно замечательно описывало сложившуюся ситуацию.
-Я пока ещё сама не до конца уверена, Анатолий Иванович. Не исключаю.
-Чтобы завтра была на офицерском собрании в восемь утра, - беспощадным металлическим голосом произнёс Барышев. – Как штык.
-Есть, - на автомате ответила Анна, но услышала только длинные гудки. С ужасом повнимательнее взглянула на дату в телефоне и задохнулась. - Не может быть… Какое ещё тридцатое мая? Меня где носило двое суток?
Вскочив с шезлонга молодой козочкой, девушка принялась тщательно обследовать своё тело – в допустимых на пляже пределах, конечно. Но это всё равно не устроило отдыхающую нескольким метрами левее парочку. Забросав соседку озадаченными взглядами, они благоразумно переместились на камни.
Следов от уколов в подходящих для этого местах вроде бы не обнаружилось. Почему тогда полностью исчезла память?
Тут размышления бесцеремонно прервал настойчивый телефонный звонок. Какой-то неизвестный номер: банк, наверное - или мошенники.
-Да что ж такое творится-то сегодня? Вы можете просто оставить меня в покое?
Это Волкова проорала от всей души – до самого Отрадного, наверное, вопль ветром донесло. И добавила ещё кой-чего, покрепче. Неприятный усач, тревожно копавшийся в своём морском снаряжении, снова не выдержал:
-Девушка, если вы не прекратите – я сейчас полицию вызову!
-Да я сама и есть полиция! - огрызнулась Волкова. - Алло! Что вы хотели?
-Это Матвеевна говорит, - донеслось из трубки сквозь плотный треск помех. – Ты мне, милая моя, скажи: чего с домом теперь делать-то? Жить если не будешь в нём, надо досками забить – так у нас полагается! Ну? Чего молчишь?
-Какая Матвеевна? Какой ещё дом? Вы куда звоните, женщина?
-Тенистая улица, дом двадцать восемь, - сварливо каркнули с той стороны. – Ну, так чего делать-то будем? Я ведь и в СИНЕВУ могу сообщить – пусть сами с тобой разбираются. Мне не тяжело. У меня своих забот полон рот…
-Дашшштожжжты…, - зашипела Волкова, прерывая звонок. Отбросила телефон на скомканный плед, медленно опустилась на шезлонг и обняла ладонями гудящую, раскалённую голову. Перед глазами заманчиво заколыхался бокал пива, каким-то чудом устоявший на шаткой поверхности.
-Нет уж, - твёрдо сказала себе девушка. – Домой поедем, Анна Викторовна. Там у нас кот третий день не кормленный. Поступим по принципу страуса - как в бурной молодости. Если ничего не помню – значит, ничего не было…