Маргарита работала ведущим разработчиком в московской ИТ-компании на Маросейке. Тридцать восемь лет, не замужем, кошка, двушка в Новых Черёмушках, отпуск раз в год в Греции. Раз в месяц она ездила к деду в деревню Гридино. Шестьсот километров туда, шестьсот обратно. Возвращалась к понедельнику, под глазами тени, в багажнике банки с дедовым вареньем.
Дед Семён Иванович жил в Гридино один после смерти бабушки. Восемьдесят шесть лет, бывший лесник, ходил без палки, сам топил баню, сам колол дрова. На уговоры переехать в Москву или хотя бы в Старую Руссу к племяннице отвечал коротко: «Тут помру.» Марго перестала уговаривать.
В июле двадцать второго она приехала в субботу к обеду. Было жарко, под тридцать. Сидели с дедом на крыльце, пили квас, разговаривали ни о чём. Маргарита заметила, что в дальнем углу двора, у поленницы, сидит большая чёрная собака. Не сторожевая, не бойцовая — обычная дворовая, лохматая, ушастая, с длинной мордой. Сидела ровно, без беспокойства, смотрела на дом.
— Деда, чья это?
Дед прищурился, посмотрел туда долго.
— Не знаю. Не наша. Из Антоново, наверное.
Антоново было соседней деревней, в шести километрах через лес. Маргарита позвала собаку — та не сдвинулась. Принесла из дома кусок колбасы, положила на доску в трёх метрах. Собака не подошла. Сидела, смотрела.
К вечеру собака ушла. Утром, когда Маргарита вышла на крыльцо в семь, собака снова сидела у поленницы. На том же месте. Колбаса лежала обкусанная, но не съеденная до конца.
Дед в воскресенье был тихий. Не то чтобы плохо себя чувствовал, но молчал больше обычного. После обеда лёг подремать, проспал три часа. Маргарита беспокоилась, померила ему давление — нормальное. Дед сказал:
— Маргошка, ты езжай. На работу не выспишься.
— Деда, мне завтра во вторую смену.
— Всё равно езжай.
Маргарита уехала вечером. Собака на дворе сидела.
Во вторник в одиннадцать утра ей позвонила соседка деда, тётя Зина. Сказала просто, без подготовки: «Маргош, дед твой помер.» Утром сел на крыльцо с чашкой чая, потом прилёг на лавку — там у него такая лежанка была, с подушкой, — и не проснулся. Тётя Зина зашла в одиннадцать, как всегда, дед всегда её чаем угощал. Зашла — он лежит. Тёплый ещё.
Скорая из райцентра написала: острая сердечная недостаточность. Восемьдесят шесть лет, всё понятно.
Маргарита похоронила деда в рядом с бабушкой, на гридинском погосте за берёзовой рощей. Поминки сделала на десять человек в дедовом доме. Тётя Зина с двумя соседями, племянница из Старой Руссы с мужем, мать Маргариты прилетела из Сочи, ещё пара дальних родственников. После поминок мать и племянница уехали ночевать в Старую Руссу. Маргарита осталась — в первый день не могла бросить дом.
Сидела с тётей Зиной на кухне за чаем. Тёте Зине было семьдесят шесть, она прожила в Гридино всю жизнь, кроме четырех лет в Ленинграде во времена училища.
— Зин Иванна, я тут в субботу собаку чёрную видела. Не местную. Сидела у поленницы два дня. Не знаете чья?
Тётя Зина поставила чашку на стол.
— Видела, значит.
— Видела.
— Это, Маргош, не собака. Это вестник. У нас тут всегда так. Если в дом приходит чёрная, не местная, и сидит — значит, в этом доме за два или три дня кто помрёт. Старики звали «оповеститель». Не злой, не кусает, не лает. Сидит и смотрит. Покормишь — не возьмёт. Уйдёт сама, когда придёт срок. Дед твой её видел?
— Видел. Сказал — из Антоново.
— Так все говорят. Чтоб себе зря не пугаться. А он знал.
Маргарита долго молчала. Тётя Зина положила ей в чай сахар, размешала.
— Ты не убивайся. Он спокойно ушёл, во сне. С собакой так и положено: предупреждение. Чтоб человек, кто хочет, успел проститься или дела закончить. У нас в деревне раньше, кто видел её, иногда священника звал. Сейчас его в Гридино нет, ближний в Парфино.
— Зина Ивановна, а она ко всем приходит?
— Ко всем у нас, кто здешний. К приезжим нет. К дачникам нет. К городским — не знаю, не видела.
— А вы её видели?
Тётя Зина кивнула.
— Два раза. Первый — у себя на дворе, в восемьдесят шестом. К отцу моему приходила. Он две недели лежал, понимали, что не встанет. За три дня до конца сидела собака под окном кухни. Я тогда ещё не знала, что это значит. Мама сказала. Второй раз — у Кати Сорокиной, в две тысячи первом, я к ней зашла за луковицами тюльпанов. Сидела во дворе, у бани. На третий день её хватил удар, не оправилась.
Маргарита вернулась в Москву в субботу. Дом в Гридино мать решила пока не продавать. Тётя Зина согласилась присматривать.
Прошло почти два года.
В апреле двадцать четвёртого Маргарита возвращалась с работы поздно, около десяти. На площадке между седьмым и восьмым этажом — она жила на седьмом — сидела собака. Чёрная, лохматая, с длинной мордой. Без ошейника. Сидела у стены, не у двери. Смотрела в её сторону.
Маргарита остановилась на ступеньках, не дойдя до площадки. Стояла, наверное, минуту. Собака не пошевелилась.
Она прошла в квартиру, заперлась. Налила воды, не пила. Села на кухне у окна.
Утром собаки на лестнице не было. Маргарита спросила консьержку, Альбину Сергеевну. Та сказала:
— Ой, видела вчера. Сидела часов с трёх. Кормила её фаршем — не подошла. Странная. Ушла в одиннадцать вечера сама, я уже спать собиралась.
Маргарита поднялась к себе. По дороге остановилась на этаже. Напротив её квартиры — квартира восемьдесят шестая. Там жила Анна Михайловна, семьдесят два года, бывшая учительница биологии, вдова, дочь в Подольске. Они с Маргаритой здоровались на лестнице, иногда Анна Михайловна заносила ей варенье. У Анны Михайловны было больное сердце, она об этом говорила открыто, без жалоб.
Маргарита постучалась. Анна Михайловна открыла, в халате, удивлённая.
— Маргошенька, что-то случилось?
Маргарита не нашлась, что сказать. Спросила про варенье. Анна Михайловна вынесла ей банку клубничного. Они постояли в дверях две минуты, поговорили о её даче в Тарусе. Анна Михайловна выглядела как обычно.
Маргарита пошла к себе с банкой. Села на кухне. Долго сидела. Хотела вернуться, рассказать. Не вернулась. Что было бы рассказывать.
Через два дня, в субботу утром, в подъезде стояла скорая. Анну Михайловну выносили на носилках. Дочь из Подольска приехала к ней с ночёвкой — нашла мать утром в кресле в гостиной, в халате, с книжкой на коленях. Книжка была раскрыта на сто двенадцатой странице.
Маргарита спустилась вниз, постояла у подъезда. Дочь Анны Михайловны её не узнала, прошла мимо.
Из больницы соседка не вернулась.
С тех пор Маргарита, возвращаясь домой вечером, медленно поднимается по лестнице. Лифт не вызывает. Доходит до своего седьмого, останавливается, смотрит вверх, в полумрак.
Чаще всего там никого. Никаких вестников.
