Коля хромал. Не просто прихрамывал, нет, а именно хромал – так, словно каждая его нога принадлежала другому телу, одно из которых осталось в далеком, пыльном детстве, а другое, неуклюжее и неритмичное, никак не могло угнаться за стремительным бегом времени. Этот диссонанс, эта вечная борьба двух половинок, отдавалась в его душе гулким эхом, заглушая радость от простых вещей, вроде солнечных зайчиков на ковре или бабушкиных пирогов. Но была у Коли другая, тайная жизнь, сотканная из шестеренок, проводов и мерцающих светодиодов. И песня об этом тоже.
В этой жизни он не хромал. В его мастерской, где воздух был пропитан запахом канифоли и тишиной, нарушаемой лишь скрипом паяльника, его руки обретали невиданную точность и скорость. Каждый винтик, каждая плата ложились на свое место с абсолютной уверенностью, рождая из хаоса деталей стройные, молчаливые тела. Роботы. Это были не просто игрушки, а его дети, его мечты, его побег от несуразной реальности. В них он вкладывал всю свою невысказанную боль, всю свою тоску по идеальному порядку, которого так не хватало в его собственном, таком нескладном существовании.
Он смотрел на них, завороженный. Их гладкие, металлические корпуса казались ему намного более благородными, чем его собственные, такие подверженные слабостям. Они были совершенны в своей механической логике, независимы от капризов гравитации, от предательской игры суставов. И Коля, прижимая к груди очередного своего "малыша", чувствовал, как в его сердце зарождается странное, но такое желанное тепло. Это было чувство гордости, смешанное с горьким осознанием своей отчужденности. Он мог создать идеальный мир, но жить в нем, увы, мог лишь в своих мечтах, хромая по ступеням обыденности.
