— Я ухожу, Люда. Мне нужно переосмыслить наш брак, понимаешь? Вдали от всей этой удушающей бытовой суеты.
Валерий стоял в коридоре с таким выражением лица, будто собирался не к родному брату на дачу, а минимум в научную экспедицию на Марс. Молния на его пузатой спортивной сумке жалобно разъехалась. Сквозь щель сиротливо торчал рукав серой водолазки. Люда долго смотрела на эту сумку. Потом перевела взгляд на половник в своей правой руке.
Она не плакала. Истерик не устраивала. За подол куртки не хваталась. В голове билась только одна, абсолютно не романтичная, но очень практичная мысль. Котлеты. Кто теперь будет доедать целую гигантскую сковородку свежайших, только что пожаренных домашних котлет? Люда просто стояла. Растерянная такая. Всю свою сознательную жизнь она крутилась вокруг него заботливой белкой в колесе. Особенно ярко это проявилось в последние лет пять. С тех пор как дочка Дашка благополучно упорхнула замуж, Валерик впитал в себя всю нерастраченную материнскую заботу жены. Стал эдаким капризным пупом земли местного значения.
— Ну... переосмысливай, — наконец выдавила Люда. — А с ужином-то что делать?
Валерий оскорблённо запыхтел. Как бы обиделся. Глубоко, показательно и очень трагично. Кое-как впихнул правую руку в узкий рукав куртки, дёрнул металлическую щеколду замка и шагнул в прохладный подъезд. Ушёл. Ушёл и ушёл.
Утро следующего дня началось в шесть ноль ноль. Многолетний автопилот сработал безотказно. Глаза ещё толком не открылись, мозг спал, а руки уже проворно замешивали творог с яйцом в глубокой миске. Вжик-вжик вилкой. Плюх на раскалённую сковородку. Горка румяных, пышных сырников росла на большой плоской тарелке с пугающей скоростью. Заварился целый литровый заварник крепчайшего чёрного чая. Того самого, крупнолистового, который Валера поглощал огромными кружками. Люда села за стол. Положила руки на колени. Зависла.
Есть это творожное великолепие было решительно некому. Никто не топал по коридору тяжёлыми пятками. Не откашливался в ванной комнате с такой силой, что сотрясался светлый кафель на стенах. Тишина. Звенящая такая, густая, непривычная тишина. Люда осторожно взяла один горячий сырник. Откусила самый краешек. Мягкий. В меру сладкий. Вкусно же. Съела второй, макнув его в густую сметану. Никакого горестного кома в горле, на удивление, не наблюдалось. Просто было очень странно сидеть одной на залитой утренним солнцем кухне.
Весь день её мучили странные фантомные боли гиперопеки. Организм настойчиво требовал привычной суеты. Она бесцельно бродила по идеально чистой квартире, автоматически поправляя и без того ровные складки на шторах. Мозг по старой памяти ждал недовольных команд. «Люда, где мои синие носки?», «Почему чай опять не обжигающий?», «Что у нас к чаю, неужели опять это сухое печенье?». Никто не командовал. Воздух в комнатах стоял неподвижно. Она даже попыталась включить телевизор в зале. Взяла этот огромный, похожий на панель управления звездолётом пульт. Покрутила в руках. Кнопок пятьдесят, не меньше. За последние десять лет она ни разу не включала плазму сама. Пульт всегда был намертво приросшим к Валериной правой руке. Нажала какую-то красную кнопку сбоку. Телевизор мигнул, щёлкнул и выдал серую рябь. Ну и ладно. Не больно-то и хотелось смотреть эти бесконечные политические ток-шоу.
Вечером рефлексы снова взяли верх. Кулинарный конвейер запустился на полную мощность. Нежное картофельное пюре, густая подливка, сочное мясо по-французски. Полноценный ужин из трёх сытных блюд. Накрыла стол. Поставила солонку, перечницу, выложила бумажные салфеточки веером. Посмотрела на всё это гастрономическое буйство. Хмыкнула. Взяла самую большую, самую сочную отбивную, щедро засыпанную расплавленным сыром. Ту самую, которую всегда, по негласному семейному закону, откладывала исключительно мужу. Села прямо у окна, игнорируя сервировку. Взяла в одну руку кусок горячего мяса, в другую — детектив в мягкой глянцевой обложке. И с огромным аппетитом начала жевать. Никаких слёз. Только лёгкое искреннее недоумение. И чего он психанул-то? Нормально же жили.
Второй день начался в десять утра. В десять. Утра. Люда распахнула глаза и долго смотрела в ровный белый потолок. Солнечные лучи вовсю заливали просторную спальню. Никто не гремел скрипучими дверцами шкафа-купе. Никто не возмущался, что пушистый кот опять нагло улёгся на парадные выглаженные брюки.
Она потянулась. Медленно, с удовольствием, до лёгкого хруста в суставах. До неё вдруг начало доходить. Можно не обслуживать. Вообще никого. Квартира постепенно, шаг за шагом, превращалась в личный полигон для мелкого хулиганства.
Валера органически не выносил запах чеснока. Прямо до нервной дрожи. Называл его исключительно «амбре пролетариата» и запрещал добавлять даже в борщ. Люда решительно шагнула на светлую кухню. Достала крупную головку чеснока, свежий ржаной хлеб, крупную морскую соль. Налила в чугунную сковородку нерафинированного масла с густым запахом жареных семечек. Боже, как оно громко шкварчало! Она щедро натёрла поджаристую горбушку чесноком. Запах стоял такой плотный, что можно было смело отгонять вампиров в радиусе километра. Люда хрустела этими острыми гренками так громко, что сама себе удивлялась. Глаза слегка слезились от остроты. Вкуснотища невероятная. Никаких тебе диет и правил приличия.
Дальше — больше. Муж категорически запрещал есть в зале. Только на кухне, только за столом, застеленным плотной клеёночкой. Люда водрузила на красивый деревянный поднос тарелку с чесночными гренками, большую чашку ароматного кофе и потащила всё это великолепие прямо на кожаный диван. Священный тёмно-коричневый диван Валеры. Села. Уютно поджала под себя ноги. Включила с планшета какой-то глупый, но невероятно красивый турецкий сериал про любовь. Смотрела. Хрустела. Крошить, конечно, не крошила — она всё-таки приличная аккуратная хозяйка, у неё поднос для этого есть. Но сам факт! Сам факт этого наглого поедания еды в гостиной пьянил лучше любого шампанского.
К вечеру блуждающий взгляд зацепился за знакомый предмет. Старая, надколотая у самого основания ручки керамическая бадья с выцветшей дурацкой надписью «Босс». Валера пил чай только из неё. Люда эту огромную кружку тихо, но страстно ненавидела. Она портила весь выверенный эстетический вид её красивой кухонной полочки. Торчала там как гнилой зуб среди ровного ряда изящной посуды.
Взяла тяжелую кружку. Подошла к пластиковому мусорному ведру под раковиной. Разжала пальцы. Дзынь. Глухой звук удара толстой керамики о дно ведра прозвучал как торжественный победный гонг. Лепота. Прямо дышать легче стало.
На третий день наступила полная, безоговорочная холостяцкая нирвана. Люда буквально порхала по свободной квартире. На ней был не привычный застиранный серый фартук с полинявшими подсолнухами, а струящаяся шёлковая пижама фисташкового цвета. Подарок Даши на прошлое восьмое марта. Пижама два года покорно ждала своего часа на дальней полке в шкафу. Валера тогда брезгливо сказал, что в таком блестящем наряде только по театральной сцене скакать, а не щи варить.
Волосы чистые, уложенные. Лицо заметно посвежевшее, без привычной складки усталости между бровями. Люда стояла перед большим зеркалом в коридоре с круглой массажной расчёской в руке. И пела. Прямо в эту деревянную расчёску как в микрофон. Что-то весёлое из шальной молодости, из лихих девяностых. Громко. С чувством. С притопами.
Ужин готовить принципиально не стала. Зачем, спрашивается? Она неспешно прошлась до хорошего гастронома на соседней улице. Купила полкило «Докторской» колбасы. Настоящей, плотной, в натуральной белковой оболочке. Свежайший нарезной батон с хрустящей корочкой. Дома отхватила острым ножом шмат колбасы в два раза толще, чем сам кусок хлеба. Налила себе бокал красного полусухого вина, которое берегла на Новый год.
Устроилась в спальне. Забралась на кровать прямо с фарфоровой тарелкой. И легла по диагонали. Смело раскинула руки и ноги. Звёздочкой. Кровать оказалась поистине бескрайней. Прохладные свежие простыни приятно холодили разогретую кожу. Планшет тихо показывал какую-то старую французскую комедию. Люда неторопливо жевала царский бутерброд, запивала терпким прохладным вином и ловила себя на совершенно крамольной, пугающе честной мысли.
Господи, как же хорошо. Тихо. Невероятно спокойно. И ведь ни капельки не скучаю. Муж в этой идеальной домашней картине мира казался совершенно лишним, чужеродным элементом. Как старая громоздкая тумбочка в узком коридоре, о которую постоянно, до слез бьёшься мизинцем. Вроде и привык к ней за долгие годы, а выкинешь на помойку — и столько свободного места сразу образуется!
Щелчок поворачивающегося ключа в замке прозвучал совершенно некстати. Разрушил хрустальную идиллию тёплого вечера.
Входная дверь протяжно скрипнула. Валера ввалился в прихожую. Лицо усталое, но очень вдохновенное. Он явно готовился к великому триумфу. Искренне ожидал, что сейчас в нос ударит плотный запах горячих пирогов или наваристого борща. Что из дальней комнаты мелким шагом выскочит растрёпанная Люда, непременно в бигудях, с виноватым заплаканным лицом. Кинется дрожащими руками снимать с него уличные ботинки, причитая о своей тяжёлой, невыносимой женской доле без крепкого мужского плеча. Речь даже длинную заготовил. Всю дорогу губами шевелил, репетировал. «Я великодушно дам нам второй шанс, Люда...»
Реальность ударила его по голове мокрым холодным полотенцем.
Никто не бежал навстречу с объятиями. В просторной квартире пахло совершенно не выпечкой, а дорогим цветочным парфюмом и... жареным чесноком? Валера настороженно, как гончая, потянул носом воздух. Разулся сам, путаясь в шнурках. Кряхтя, стянул куртку. Осторожно заглянул в зал.
Люда невозмутимо лежала на его священном диване. В вызывающе фисташковой пижаме. На лице красовалась влажная тканевая маска в виде чёрно-белой морды панды. В руках — надкусанный кусок гигантской плитки шоколада с цельными лесными орехами. На экране планшета какой-то комик бодро травил саркастичные шутки про абсурд семейной жизни. Люда тихо хихикала, от чего нарисованная маска-панда жутковато морщилась.
Валера остолбенел. Надул бледные щёки. Воздуха в лёгких катастрофически не хватало.
— Ну вот, я и пришёл. — Голос предательски дрогнул, выдавая глубокую внутреннюю неуверенность. Он попытался придать лицу суровое, непреклонное выражение хозяина. — Я, значит, тут всё тщательно взвесил. Готов обсудить наше...
Люда спокойно, не меняя позы, нажала пальцем на экран планшета. Болтливый комик послушно заткнулся. Она медленно приподняла краешек мокрой тканевой маски с правого глаза. Взгляд был абсолютно ясным, цепким и совершенно не виноватым. Скорее, это был взгляд человека, которому назойливая муха мешает слушать интересный анекдот.
— А зачем ты вообще вернулся? — спросила она. Искренне так. Практично и очень буднично. — Только тихо стало.
Валера поперхнулся воздухом. Заготовленные красивые слова намертво застряли где-то в районе дергающегося кадыка. Он растерянно захлопал ресницами. Повернул голову в сторону кухни. Шагнул туда на внезапно онемевших, негнущихся ногах.
Взгляд суетливо метнулся к привычной полочке. Кружки. Где его любимая кружка? Выцветшей надписи «Босс» нигде не наблюдалось. На чистых полках стройным рядом стояли только эти дурацкие, ненавистные ему фарфоровые чашечки в мелкий розовый цветочек. Он затравленно посмотрел на закрытое мусорное ведро. Потом снова перевел взгляд на спокойную жену в гостиной.
Его домашний трон был окончательно и бесповоротно занят. И его самого тут не то чтобы с нетерпением ждали с распростёртыми объятиями.
Люда привычным жестом прилепила влажную маску обратно на правый глаз. Удобно поправила мягкую подушку под спиной.
— Валер. — Голос из-под пропитанной лосьоном ткани звучал немного глуховато, но пугающе уверенно. — Если ты вдруг планируешь тут оставаться, то правила теперь исключительно мои. Синие носки в комоде лежат всегда на одном месте, сам найдёшь. Чай завариваешь себе сам. И да. На этот диван с ногами можно. Мне можно.
Она снова коротко нажала на экран. Лохматый комик продолжил весело вещать про парадоксы женской логики.
Валера жалко переминался с ноги на ногу посреди коридора. Спортивная сумка с разъехавшейся металлической молнией уныло валялась у его ног. Валера вдруг очень чётко, до звона в ушах осознал, что переосмысливать многолетний брак может не только он. И что его незыблемый статус полноправного хозяина в этом доме прямо сейчас висит на очень тонком, почти невидимом волоске.
А Люда просто с удовольствием жевала шоколад с орехами. Вкусно. Сладко. И совершенно не хотелось больше никого суетливо обслуживать.