Я молча отложил газету и посмотрел на Андрея. Его лицо выражало такую смесь отчаяния и обречённости, что мне стало почти смешно — почти, потому что я прекрасно его понимал.
Мария Степановна, тёща Андрея, была женщиной удивительной. Не в том смысле, что доброй или душевной, а в том, что обладала поистине неиссякаемой энергией и твёрдым убеждением: все вокруг живут неправильно. Особенно её зять.
В первый день она переставила всю посуду в шкафу «по фен‑шую», во второй — перепрограммировала пульт от телевизора «чтобы было удобнее», а на третий начала читать лекции о правильном питании, демонстративно выбрасывая из холодильника «вредные продукты».
— Она вчера сказала, что я неправильно завязываю галстук, — шептал Андрей, пока Мария Степановна на кухне учила мою жену варить борщ «как в её молодости». — Представляешь? Я тридцать лет так завязываю, и всё было нормально!
Мы тихо сидели на балконе, наслаждаясь минуткой тишины.
— А сегодня утром, — продолжал Андрей, — она решила, что в спальне слишком много подушек. «Это вредно для позвоночника», — заявила она и унесла три штуки в гостевую комнату. Теперь я сплю как на камнях!
Я сочувственно кивнул. Помню, как в прошлый её визит Мария Степановна убеждала нас завести кота «для гармонии в доме», хотя у жены аллергия.
Дверь балкона приоткрылась, и в щель просунулась голова Марии Степановны.
— Мальчики, — сладко пропела она, — вы тут прохлаждаетесь, а борщ скоро будет готов. И, Андрей, дорогой, поправь воротник — он перекошен.
Андрей закрыл глаза и глубоко вздохнул. Я похлопал его по плечу.
— Держись, — тихо сказал я. — Осталось всего… сколько там? Четырнадцать дней?
— Двенадцать, — поправил он. — Я считаю каждую минуту.
Мы вернулись в дом, где аромат борща смешивался с ощущением неминуемой воспитательной беседы. Андрей расправил перекошенный воротник и сделал вид, что всё в порядке. Но я‑то знал: в глубине души он уже планирует следующий семейный отпуск — желательно на другом континенте и без тёщи.
Андрей покорно поправил воротник, а Мария Степановна удовлетворённо кивнула и поплыла обратно на кухню, напевая что‑то про «молодёжь нынче совсем не умеет жить».
— Знаешь, что самое обидное? — прошептал Андрей, когда мы вернулись в гостиную. — Она ведь искренне считает, что помогает. Думает, будто делает нас счастливее.
Я хмыкнул:
— Да, альтруизм в чистом виде. Только вот счастье у всех разное.
В этот момент из кухни донёсся тревожный звон. Мы переглянулись и бросились на звук. Мария Степановна стояла над разбитой вазой — той самой, которую мы с женой привезли из Италии.
— Ой, — она всплеснула руками. — Какая неловкость! Но знаете, говорят, разбитая посуда — к счастью.
Андрей сжал кулаки, но лишь тихо произнёс:
— Ничего страшного, мама. Я сам уберу.
Пока он сметал осколки, Мария Степановна уже переключилась на новую миссию:
— А давайте‑ка переставим диван! Он у вас стоит неправильно — блокирует поток энергии. И телевизор надо поднять повыше, чтобы шея не уставала.
К вечеру дом напоминал поле боя: диван перекочевал в угол, шторы сменили цвет (Мария Степановна «освежила» их с помощью аэрозольной краски), а на холодильнике красовался график приёма пищи с пометками «завтрак — строго до 8:15» и «ужин — не позже 19:30».
На следующий день ситуация приняла неожиданный оборот.
Утром я вышел на кухню и застал там Андрея и его тёщу за оживлённой беседой. Они склонились над каким‑то чертежом.
— Вот здесь будет зона отдыха, — объясняла Мария Степановна, тыча пальцем в бумагу. — А тут — мини‑огород на подоконнике. Я вчера купила семена микрозелени…
Андрей поднял на меня глаза — в них читалась странная смесь отчаяния и азарта.
— Представляешь, она решила сделать нам «реконструкцию по фэншуй», — прошептал он. — Говорит, за две недели превратит квартиру в «пространство гармонии».
— И ты согласился?
— Нет, но она уже заказала какие‑то подушки с иероглифами и бамбуковые шторы. А ещё настаивает на фонтане — «для баланса стихий».
Я не выдержал и расхохотался. Андрей сначала хмурился, потом тоже начал улыбаться.
— Ладно, — вздохнул он. — Раз уж это неизбежно, давай хотя бы сделаем так, чтобы её идеи не уничтожили наш интерьер окончательно. У меня есть план…
Вечером мы втроём сидели за столом, пили чай с пирогами (которые Мария Степановна испекла «для укрепления семейных уз») и обсуждали «проект реконструкции». Андрей ловко направлял энтузиазм тёщи в безопасное русло: вместо фонтана — картина с водопадом, вместо полного переустройства — пара декоративных подушек, вместо жёсткого графика питания — гибкий план с учётом наших привычек.
К концу двух недель квартира действительно изменилась — но не так радикально, как ожидалось. Появились уютные мелочи: мягкое освещение, живые цветы, новая скатерть. Мария Степановна сияла:
— Видите, как стало лучше? Теперь здесь царит гармония!
Андрей подмигнул мне, когда она отвернулась.
— Сил моих больше нет, — повторил он, но на этот раз в голосе звучала улыбка. — Но знаешь что? Может, в этом что‑то есть. Главное — уметь договариваться.
Когда на следующий день Мария Степановна уехала, мы с Андреем стояли у окна и смотрели, как её такси скрывается за поворотом.
— Две недели ада? — спросил я.
— Две недели мастер‑класса по дипломатии, — поправил он. — И, кажется, я многое усвоил. В конце концов, тёща — это не приговор, а вызов.
Мы рассмеялись и пошли заваривать кофе — без графика, зато с удовольствием.