После 12-часовой смены в операционной я мечтала только о душе. Но, открыв дверь своей квартиры, я замерла. В нос ударил кислый дух залежалого тряпья и плотная стена «Корвалола».
Моё новое пальто, на которое я копила полгода, валялось в углу прихожей. На его месте красовался засаленный байковый халат свекрови.
Но сердце ухнуло вниз, когда я заглянула в спальню. Синий конверт, в котором лежали 500 тысяч на реабилитацию моего сына Павлика, исчез.
— Ирочка? — раздался из глубины квартиры дребезжащий голос. — Ты чего там топаешь, деточка? У меня мигрень, я едва забылась...
Я прошла на кухню.
На моем чистом белом столе, в вазочке, которую я привезла из Италии, лежала гора таблеток. Грязные блистеры, россыпь белых кругляшков, перемешанных с крошками печенья.
Ваня сидел на табуретке, сгорбившись. Перед ним стояла чашка с недопитым чаем, на поверхности которого плавала жирная пленка.
— Ваня, что это? — Связки после двенадцати часов в маске работали плохо.
— Ир, ну ты чего... Маме совсем плохо, — он не смотрел мне в глаза. — Она у нас поживет, пока не стабилизируется.
Я посмотрела на его руки, он нервно теребил край скатерти, которую я берегла для праздников. Теперь на ней красовалось свежее пятно от свеклы.
— Где деньги, Ваня? — Я сделала шаг к нему. В висках застучало. — Деньги на реабилитацию Павлика. Пятьсот тысяч, они лежали в спальне в синем конверте.
Ваня сжался.
— Маме нужно в санаторий. Там кардиология лучшая, спецкурс «Золотое сердце». Врачи сказали — если сейчас не пролечить, то до зимы не дотянет... Ир, ну это же мама! А Павлик... ну, подождет Павлик месяц-другой, он же молодой, ты же сама медик! Должна понимать такие простые вещи!
В спальне что-то грохнуло.
— Ой! — взвизгнула Галина Ивановна. — Умираю! Ванечка, водички! Сердце встало!
Я рванула в спальню, в нос ударил концентрированный запах мази Вишневского. Мой ортопедический матрас, на который мы копили три месяца, был застелен желтой периной. На тумбочке, рядом с моей книгой, стояла кружка с недопитым кефиром, по краям которой уже засохла белая корка.
На полу лежали тонкие, почти прозрачные осколки фарфора.
Моя балерина, последний подарок мамы перед тем, как её не стало. Фигурка, которую я гладила по голове каждый раз, когда мне было страшно или плохо.
— Ой, Ирочка, — свекровь лежала на моей подушке, закатив глаза. Лицо её было подозрительно розовым для больной. — Голова закружилась... хотела переставить твою куколку, а она как прыгнет из рук. Пыли-то у тебя на полках, дышать нечем, вот и соскользнула... Ты не серчай на больную женщину. Что тебе побрякушка, когда мать при смерти?
Она схватилась за грудь засаленной пятерней.
— Ванечка, — простонала она, глядя на вбежавшего мужа. — Купи мне те капельки немецкие, за десять тысяч. А то не доживу до санатория. А Ирочка... ну что Ирочка? Она и в старых сапогах еще зиму походит. Ей же не в гроб ложиться, а мне, видать, пора…
Я смотрела на её жующие челюсти. На то, как она незаметно смахнула крошку шоколада с губы. На осколки маминой балерины, которые Ваня уже начал безжалостно сметать веником в совок, в мусор.
Пальцы побелели, сжимая косяк двери. В горле встал солёный ком.
— Значит, реабилитация сына подождёт? — тихо спросила я.
— Ир, не нагнетай, — бросил Ваня, не поднимая головы. — Не будь эгоисткой, человеку плохо.
Я закрыла глаза.
Перед ними стоял Павлик, который каждое утро делает мучительные упражнения, чтобы просто начать нормально ходить. Пятьсот тысяч — наша надежд на спасение сына.
— Хорошо, — голос стал ледяным. — Раз маме так плохо, я как медик беру на себя её лечение. Никакого санатория, домашний госпиталь.
Галина Ивановна на секунду перестала стонать и приоткрыла один глаз. В нем блеснула хитрая, торжествующая искра. Она думала, что победила.
Она еще не знала, что такое настоящий протокол лечения в отделении интенсивной терапии.
***
Утро началось не с кофе, а с резкого, металлического стука. Галина Ивановна колотила пустой кружкой по прикроватной тумбочке.
— Ирочка! Пить! Смерти моей хочешь, воды не подашь? — заголосила она из спальни.
Я вошла.
Воздух в комнате был таким густым, окно наглухо закрыто — «просквозит, кости старые развалятся». На ковре валялись использованные бумажные платки, скомканные и влажные.
— Ваня на работе, — сказала я, распахивая шторы. Свет ударил по её лицу, обнажая каждую сеточку лопнувших сосудов на носу. — Вот вода, пейте.
Я поставила стакан на тумбочку, прямо на липкий след от кефира.
— Ой, не могу потянуться, — просипела она, вытянув вдоль одеяла пухлую, абсолютно здоровую руку. — И ноги... отнялись ноги-то, совсем не чувствую. Видать, паралич бьет. Принеси-ка мне, деточка, судно. Ну, «утку» медицинскую, не дойду я.
Она посмотрела на меня с вызовом, в глазах — торжество. Хотела сломать меня, заставить профессиональную операционную сестру, которая держит в руках жизни, выносить её экскременты просто потому, что ей так захотелось.
— Ноги, говорите? — я подошла ближе. — Это серьезно, при параличе чувствительность пропадает.
Я резко, с силой, воткнула ноготь в её стопу, торчащую из-под перины. Галина Ивановна взвизгнула и отдернула ногу так резво, что едва не свалилась с кровати.
— Ты что творишь, ошалевшая?! — заорала она, забыв про предсмертный хрип.
— Проверяю рефлексы и они в норме. Значит, встаем и идем, движение — это жизнь.
Она засопела, надувая щеки, лицо стало багровым.
— Ванечке пожалуюсь, садистка. Врач называется! У меня давление под двести, а она меня пытками...
Она демонстративно повалилась на подушку и начала мелко дрожать. Бездарная, дешевая имитация, как её духи из перехода.
Днём я вернулась из магазина. В сумке — только овсянка, кефир 1% и пачки отрубей. В коридоре стоял шум. Радио «Шансон» орало на всю катушку.
Я приоткрыла дверь на кухню.
Больная Галина Ивановна, в своем засаленном халате, бодро притоптывала у стола. В одной руке у неё был внушительный ломоть «краковской» копченой колбасы, которую она тайком выудила из своего бездонного баула. Она жевала так активно, что жир стекал по подбородку, блестя в лучах солнца.
Приплясывала, живот колыхался под байкой. Никакого паралича и мигрени.
Я щёлкнула выключателем.
Она замерла, колбаса застряла во рту. Секунда и лицо её исказилось в судороге. Она выронила кусок на пол, и начала медленно оседать хватаясь за край стола.
— О-ох... дурно... воздух кончился... Ирочка, помоги... — прохрипела она, сползая на плитку.
В этот момент в замочной скважине повернулся ключ, это был Ваня.
— Мама! — он бросился к ней, отпихивая меня плечом. — Что случилось? Опять? Ира, почему ты стоишь? Сделай что-нибудь!
— Я и делаю, наблюдаю клиническую картину чуда, — сказала я, глядя на жирный след от колбасы на кафеле. — Пять минут назад твоя мама танцевала под «Владимирский централ».
— Ты врёшь! — крикнула свекровь, вцепляясь в рубашку сына. — Она издевается надо мной! Смотрит, как я мучаюсь, и улыбается! Ванечка, она меня голодом морит, каши свои сует... А мне мясо нужно! Силы нужны, чтобы до санатория дотянуть... если доживу...
Ваня обернулся ко мне.
— Ты совсем человечность потеряла в своей больнице? Это же старый человек! Ей страшно!
— А мне страшно, что из-за её «танцев» наш сын останется инвалидом. Ты отдал деньги на её отпуск. Ты понимаешь это?
— Это не отпуск, а лечение! — рявкнул он. — Завтра я куплю ей билеты. И сиделку найму на неделю, пока она тут до отъезда, раз ты такая черствая.
— Не надо сиделку, Ваня, — я холодно улыбнулась. — Я сама справлюсь, возьму отпуск за свой счет. Буду лечить маму бесплатно, по высшему разряду.
Свекровь вздрогнула. В моих глазах она увидела то, что обычно видят пациенты перед наркозом.
Вечером я зашла в спальню. В руках у меня была старая кастрюля. В ней, в кипятке, гремели стеклянные шприцы с длинными, толстыми иглами. Такими в советское время кололи антибиотики в госпиталях.
— Что это? — Галина Ивановна сжалась под периной.
— Курс интенсивной терапии, — я поставила кастрюлю на тумбочку. Пар пах железом и хлоркой. — Витамины группы B. Очень болючие, но для вашего «паралича» самое то. Пять кубиков, три раза в день внутримышечно. Игла затупилась, правда, придется посильнее втыкать, но вы же хотите выздороветь?
Я достала шприц, игла блеснула.
— И еще, — я вытащила из кармана замок. — Телевизор я забираю, излучение плохо влияет на ритм сердца. Только тишина, покой и диета номер пять. Никакой колбасы, овсянка на воде, без соли.
Я видела, как в её глазах закипает ярость, смешанная со страхом.
— Ваня не позволит! — прошипела она.
— Ваня спит в гостиной. Я дала ему чай с мелиссой. Поворачивайтесь на бок, Галина Ивановна. Будем спасать ваше «Золотое сердце».
Я медленно начала выпускать воздух из шприца. На кончике иглы повисла капля.
***
Я вошла в спальню без стука. Галина Ивановна спала, выставив изо рта вставную челюсть в стакане с мутной водой. На тумбочке гора шелухи от семечек. Значит, ночью, пока мы спали, «парализованная» активно грызла припасы.
Я схватила край её засаленной перины и рванула на себя.
— Подъем, Галина Ивановна. Время лечебной физкультуры.
Свекровь подскочила, хлопая глазами. Без зубов её рот казался провалом в пещеру.
— Ты что... — прошамкала она. — Ваня! Ванечка! Убивают!
— Ваня на смене, — соврала я. На самом деле он уехал в МФЦ, восстанавливать какие-то справки, которые «случайно» пропали из моей папки с документами на Павлика. — Сегодня я ваш лечащий врач.
Я открыла шкаф и начала вышвыривать её скарб. Старые кофты с катышками, полетели на пол. Следом отправились её «лечебные» мази на барсучьем жиру.
— Это хлам, аллергены, пылесборники. Вы же задыхаетесь? Вот я и очищаю пространство.
— Не трожь! — она попыталась вцепиться мне в руку, но я перехватила её запястье. Кожа у неё была дряблая. — Это мои вещи! Мои!
— Это мусор. Как и ваша болезнь.
В этот момент в дверях появился Павлик. Мой сын, который из-за этой женщины вчера не получил подтверждение квоты, потому что «бабушка нечаянно залила бумаги чаем». Он стоял, опираясь на костыль, бледный и испуганный.
— Мам, бабушке больно?
Галина Ивановна тут же переменилась. Лицо пошло пятнами, из глаз брызнули крокодильи слезы.
— Пашенька, внучок... Мамка твоя совсем с ума сошла. Видишь, вещи мои выбрасывает? Хочет меня, старую, на мороз выставить... А я ведь для тебя, дурачок, денежку на конфеты берегла... Да вот она их отобрала...
— Паша, иди в свою комнату, — сказала я голосом, от которого у меня самой пошли мурашки. — Сейчас у бабушки будет очень важная процедура.
Я достала из сумки лист бумаги. Это была распечатка — «Согласие на принудительную госпитализацию в психиатрический стационар для обследования на предмет старческой деменции». Печать я поставила в ординаторской.
— Что это? — свекровь прищурилась, пытаясь разобрать мелкий шрифт.
— Это ваш билет в один конец, — я наклонилась к самому её уху. — Раз вы не можете ходить, забываете, где ключи, и путаете документы сына с мусором — значит, у вас деменция, в агрессивной форме. Я уже вызвала бригаду, мои друзья из «психички» приедут через час. Там чистые палаты, Галина Ивановна. Решетки на окнах и очень, очень много галоперидола. Будете лежать овощем, зато «сердце не прихватит».
— Ты не имеешь права! — она закричала, и в этом крике уже не было ни капли немощи. — Я в своем уме! Ваня подтвердит!
— Ваня подтвердит, что вы лежачая и неадекватная. Он сам мне жаловался, как вы сдаете. А я, как медик, подпишу бумаги и поверят мне, а не симулянтке.
Я выпрямилась и посмотрела на часы.
— У вас есть сорок минут. Либо вы совершаете «чудо исцеления», забираете свои вещи и исчезаете, вернув деньги, что украли у внука... либо я ввожу вам реланиум и гружу в машину. Выбор за вами.
— Ваня меня не отдаст! — она забилась в истерике, сдирая ногтями обои у кровати. — Это его квартира!
— Квартира оформлена на мою мать, Галина Ивановна. И по документам вы здесь никто, пыль под плинтусом.
Я вышла из комнаты и громко хлопнула дверью. В коридоре привалилась к стене, руки тряслись так, что я не могла попасть пальцем по экрану телефона.
Через десять минут из комнаты донесся грохот, потом топот.
«Парализованная» Галина Ивановна носилась по комнате со скоростью ошпаренной кошки. Она запихивала свои засаленные шмотки в баулы, рыча и причитая. Она больше не хромала и не держалась за сердце.
Сгребла в охапку свои банки, перину и рванула к выходу.
— Тварь! — сказала она мне в лицо в прихожей. — Врач-убийца! Ваня узнает, он тебя уничтожит!
— Ваня уже знает, — я кивнула на видеоняню, спрятанную в вазочке, где раньше лежали её грязные таблетки. — Весь ваш «танец» с колбасой и сейчас, с баулами, транслировался ему на телефон в режиме реального времени. Посмотрите, он как раз звонит.
На экране телефона высветилось имя мужа. Но я не дала ей трубку.
Открыла дверь.
— Уходите.
Она вывалилась в подъезд, я смотрела, как её седая голова исчезает в пролете, и чувствовала только одно — торжество.
***
Дверь захлопнулась. Грохот эхом прокатился по подъезду, я стояла в тишине.
Пошла на кухню, открыла шкаф под раковиной и достала две бутылки концентрированной хлорки.
Я лила её на пол, кухонный стол, подоконник. Резкий, выедающий глаза запах ударил в нос. Я терла кафель мочалкой. Жир от её колбасы, крошки, следы грязных пяток — всё это должно было исчезнуть.
Замок заскрипел, на пороге стоял Ваня. Он выглядел раздавленным, но в глазах уже закипало привычное: «Ты виновата».
— Ты что устроила? — голос его дрожал. — Я смотрел видео... Ира, ты её как собаку выгнала. Пожилого человека! С гипертонией! Ты ей угрожала психушкой, ты... в своем уме вообще?
Я не переставала тереть стол. Скрип мочалки по пластику был похож на скрежет зубов.
— Гипертония прошла Ваня, как и паралич. Ты же видел, она бежала быстрее, чем наш Павлик до травмы.
— Она просто испугалась! — он шагнул ко мне, пытаясь перехватить руку с тряпкой. — Она мать! Жизнь мне дала! А ты... ты холодная, как скальпель. У тебя вместо сердца протокол госпитализации.
Я остановилась, подняла на него глаза, Ваня отшатнулся. Наверное, в моем взгляде было слишком много «жесткого реализма».
— Твоя мать украла у нашего сына шанс ходить без костылей, — сказала я. Каждое слово, как удар молотком по гвоздю. — Пятьсот тысяч, пять месяцев моих дежурств. Триста двенадцать часов в операционной на ногах. Одиннадцать спасенных жизней. И всё это ушло на «Золотое сердце» симулянтки в Кисловодске. Ты — соучастник, Ваня.
— Я всё верну! — выкрикнул он, и я увидела, как на его шее вздулась жилка. — Я возьму кредит!
— Нет! Ты ничего не вернешь, потому что ты — банкрот, моральный и финансовый.
Я вытащила из кармана халата второй лист.
— Это квартира принадлежит моей матери.
Ваня замер, его челюсть медленно поползла вниз.
— Ты не можешь... нам некуда идти. Мама уехала к сестре в поселок, она меня не примет...
— Тебе есть куда идти, Ваня. К маме, в поселок. Там как раз нужна крепкая мужская рука: перины таскать и колбасу резать.
Я кинула ему на грудь ту самую «утку». Пластик глухо стукнул о его куртку и упал на пол.
— Забирай! Это единственное наследство, которое ты заслужил.
— Ира, — он попытался сменить тон. — Давай спокойно... Павлик привык ко мне...
— Павлик привык видеть отца, а не коврик для ног Галины Ивановны. Паша! — крикнула я.
Сын вышел из комнаты, смотрел на отца серьезно, так смотрят дети, которые в одну секунду повзрослели.
— Пап, забери свои кроссовки из ванной, — тихо сказал он. — Они воняют, я не хочу, чтобы в нашем с мамой доме так пахло.
Это был приговор.
Ваня собирался быстро. Я просто стояла и смотрела, как он запихивает свои вещи. Он ушел, не оборачиваясь, бросив ключи на тумбочку.
Я подошла к двери и провернула замок дважды, а потом достала телефон.
— Алло, клиника «Орто-Мед»? Это Ирина Ковалева. Да, по поводу реабилитации Павла Ковалева. Пятьсот тысяч... — я сглотнула тяжелый ком в горле. — У меня есть деньги. Записывайте нас на понедельник.
Я положила трубку, подошла к окну, на подоконнике лежала разбитая фарфоровая ножка моей балерины, всё, что осталось от маминого подарка.
Я взяла этот осколок и сжала в кулаке.
Завтра будет новая смена и новый день.
Часто в моей практике встречались сложные случаи, но то, что устроила моя свекровь, не лечится таблетками. Поделитесь в комментариях, сталкивались ли вы с такой наглостью?
Приглашаю к прочтению: